Пролеев. Энциклопедия пороков →
Пошлость
Я ощущаю смущение перед описанием пошлости, ибо не могу определить вполне отчетливо, где же находится это свойство и чему оно, в конце концов, присуще: миру или человеческой душе? Эта неясность заставляет меня смущаться, повергая в растерянность. Несомненно, в неуловимости пошлости - ее первый успех, ее очевидная победа над всеми обвинителями и недовольными: над всеми, кто ей противится.
Проявления пошлости столь же многообразны, сколь многообразны следы протекшей жизни. И как раз потому, что они столь обильны и наглядны, именно потому, что многочисленные примеры пошлости отнюдь не таят себя, а существуют спокойно и уверенно, именно поэтому суть ее сложно ухватить. У пошлости есть два главных значения. В узком смысле она означает непристойное, вульгарное обращение с интимной стороной человеческой жизни, в которой самое интимное - близость мужчины и женщины, равно как и чаяния, возлагаемые нами на самих себя. Выставить интимное напоказ, сделать сокровенное публичным, не иметь чувства меры и деликатности к тому, в чем человек наиболее легко уязвим - всем этим заявляет себя пошлость. Однако она обладает и вторым, более широким и универсальным значением. Это последнее трудноопределимо, но именно оно наиболее важно и ставит пошлость в ряд важнейших человеческих качеств.
После некоторых размышлений я пришел к выводу, что общий смысл пошлости можно вывести лишь из природы времени и движения. Когда нечто движется, но при этом ровным счетом ничего не происходит - тогда возникает пошлость. Ее власть начинается, когда судьбы и ход вещей подчиняются тому, что заведомо известно, сбылось, осуществилось, исчерпало свой смысл, потеряло почву под ногами, пережито, прожито, иссякло; когда бытие доходит до предела своей пустоты и никчемности, и не замечает этой своей опустошенности, ненужности и обременительности, утверждая себя с жизнерадостным видом только что родившегося существа. Пошлостью наполнен безжизненный, мертвый мир. Она - его воспаленная, разлагающаяся плоть.
Самая обременительная форма жизни - та, с которой все давно ясно, чье содержание известно л изведано, чей смысл и чья увлекательность сносились, как старое платье. Она давно никому не нужна, но, невзирая на это, все длит и длит себя. Почти все бывает хорошо впервые, но мало что достойно повторения. Воистину нет ничего хуже, когда неуместное - есть. Только пошлому человеку это непонятно. Он никогда не отправляется от самого себя и повинуется только внешнему внушению. Ко всему можно подходить с мерками более низкими и более высокими. Не существует единого стандарта отношений, дел, мыслей, манер. Пошлость есть не что иное, как склонность придерживаться нижайшей мерки, какая только в данном случае возможна. Из всех образов пошлость выбирает низший, из всех идеалов - самый сподручный, из многих путей - наиболее утоптанный, ничуть не смущаясь, даже если у начала его обозначено: "тупик".
В пошлом мире нет никакой загадки; в нем все заранее известно; а если подчас и делается какой-то вид на загадочность или таинственность, так это только ужимки - сентиментальное средство разогнать скуку, прибегая к средству еще более тягостно-скучному. Пошлого человека ничем нельзя удивить; во всяком явлении он видит наиболее банальную, скучную, истасканную его сторону. У него к каждому случаю уже заранее готовы слова, а на любые обстоятельства имеются готовые поступки.
Кажется, у нас получилось осуждение пошлости. Однако в этом же осуждении заключено и ее величайшее оправдание. Пошлость, втягивая человеческую жизнь в предустановленные формы, спасает личность от одной из величайших тревог - страха завтрашнего дня. Все многочисленные терзания и беспокойства, связанные с этим страхом, отступают, испаряются, исчезают вовсе в пошлом мире. Действительность становится прозрачной, как в самый ясный день, и все находится под рукой, и все окружающее любезно к тебе, и ты сам связан с миром и людьми спокойной внятной связью. Метания, неуверенность, маета, скука никогда не охватят душу того, кто вполне свыкся с пошлостью и принял заключенную в ней предустановленную гармонию. Нет более безмятежной жизни, нежели жизнь, заключенная в границы пошлого существования. Легкими штрихами, мягкими тонами вписывает пошлый человек свою жизнь в то течение дел, которое бог весть когда и кем определено. Но неизвестно кем определенное, оно всесильно и всеохватно.
Главное в последовательном утверждении пошлости - это всей душой принять мир, в котором появляешься на свет, и прожить жизнь так, чтобы никогда, ни одним бессознательным и смутным движением не выйти за его границы. Тогда вся линия времен откроется так же ясно, как предметы в собственной комнате, и увидишь ты и прошлое, и будущее свое; и тех, кого ты сменил, и тех, кто придет тебе вослед, и даже скупую слезу над собственной могилой сможешь обронить...
Пошлый человек лучше всего выражает себя неучастием в действительной драме мира, и потому - в полном неприятии ответственности за происходящее. Действие по заведенным правилам игры, в которой результат предрешен, становится апофеозом пошлости. Самый правильный человек оказывается весьма пошлым. Он никогда не отдается течению жизни, он всегда стоит рядом с бытием и смотрит на него извне. Бог весть, где он при этом находится: видимо, в том особом мире, который создает пошлость.
Из этой характеристики пошляка хорошо видно его сходство с ученым и политиком - этими столь почтенными, почти священными фигурами современной цивилизации. Каков первый принцип ученого? - отстраниться от своего объекта, не привнести в него ничего от себя, предоставить ему двигаться собственным путем и лишь фиксировать, прояснять, объяснять, ну а затем использовать это движение. Какова первейшая заповедь политика? - быть у власти, а значит поступать не так, как тебя побуждает собственная натура, соображения человеческого достоинства, справедливость, нужды людей и тому подобная суетность, но единственно исходя из задачи сохранения, умножения и укрепления власти. Разве может беспристрастный взгляд не увидеть в этих канонах поведения сходства с жизненной установкой пошлого человека?
Нет на свете ничего обширнее пошлости; нет ничего более величественного, чем она. Всякое иное душевное состояние по сравнению с ней незащищено и неуверенно в себе. От этой неуверенности каждая мысль, и всякое чувство, и любое желание стремятся утвердить себя в действительности - выйти из души в мир и стать его, мира, особым измерением.
Не то в пошлости. Она, имея источником предопределенное содержание мира, порождает предустановленную жизнь, и оттого она в высшей степени самодостаточна, ибо находится в душе в той же степени, что и в мире. Высшая гармония души и действительности заключена в пошлости, и оттого она представляет собой наиболее спокойное, неагрессивное, величественное душевное состояние. Она - качество личности, совершенно гарантированной бытием. От этой гарантированности и защищенности человеческие мысли, чувства, отношения становятся по особенному легкими и беспечными - как воздушные шарики, качающиеся на пенистой воде. В пошлом мире установленные границы абсолютны и неприступно святы, а малейшее покушение на них, даже произведенное ненамеренно и случайно, почитается величайшей непристойностью. Оттого пошлость не терпит какого-либо дерзания и даже малейшего намека на его возможность. Поистине, в пошлости человеческая душа находит желанное место упокоения. В ней спасается она от бурь и потрясений, обретая долгожданный отдых. Жизнь без печали, без суеты, без боли и тревоги обещает человеку пошлость, и мне непонятно, как в нашем смятенном мире ей можно предпочесть что-либо иное.
Однако же агрессивная среда внешнего мира не оставляет пошлость в покое. Она давит и терзает пошлое существование, вынуждая его отстаивать себя. Тогда пошлость вынуждается изменить своей спокойной благодушной природе. Подталкиваемая извне, она осознает свое противоречие с развитием мира, который движется к сомнительной будущности. Это открытие придает ей вообще несвойственную злую скрытность или агрессивность. Разъяренная, пришедшая в исступление пошлость способна уничтожить все живое, ибо мощь ее не знает пределов, истовость - безмерна, а жалость - неведома. И только ответная мощь зла, сконцентрированная в остальных человеческих пороках, способна остановить и укротить пошлость. Оттого лишь глубоко порочный человек имеет шанс состязаться с пошлостью и одержать над ней верх. Следовательно, не будь пошлости, многие человеческие пороки утратили бы почву и потеряли одно из оснований своей полезности.
