лого Штуки-дрюки

Василий Жуковский - биография, информация, личная жизнь

Василий Андреевич Жуковский

Василий Жуковский

Василий Андреевич Жуковский. Родился 29 января (9 февраля) 1783 года в селе Мишенское Тульской губернии - умер 12 (24) апреля 1852 года в Баден-Бадене, Великое герцогство Баден. Русский поэт, один из основоположников романтизма в русской поэзии, переводчик, литературный критик, педагог. Реформатор русской поэзии. Учитель русского языка императрицы Александры Федоровны. Наставник цесаревича Александра Николаевича. Тайный советник (1841). Автор слов государственного гимна Российской империи «Боже, Царя храни!» (1833).

Василий Жуковский родился 29 января (9 февраля) 1783 года в селе Мишенское Белевского уезда Тульской губернии.

Имел русские (по отцу) и турецкие (по матери) корни.

Мать - Елизавета Дементьевна Турчанинова, урожденная Сальха, происходила из сераля турецкого паши Силистрии.

Отец - Афанасий Иванович Бунин, секунд-майор, помещик Тульской, Калужской и Орловской губерний.

В 1770 году Афанасий Бунин получил в подарок от своего приятеля майора Муфеля двух девушек, захваченных в плен при штурме турецкой крепости Бендеры. Это были сестры Сальха и Фатьма, отец которых погиб при защите города. Младшая из них, Фатьма, которой было 11 лет, скончалась через год, а ее 16-летняя старшая сестра выжила. В 1786 году Сальха получила официальный вид «к свободному в России жительству», в котором указано, что она была крещена, восприемницей стала жена Бунина Мария Григорьевна. После крещения Сальха получила имя Елизавета Дементьевна Турчанинова.

Елизавета Дементьевна Турчанинова стала наложницей Афанасия Бунина, ее поселили в усадьбе Мишенское в особом домике. В дальнейшем она заняла должность ключницы в поместье.

В законном браке у Афанасия Ивановича Бунина и его жены Марии Григорьевны Безобразовой родилось 11 детей, из которых к 1770 году выжило пятеро. Оставаясь наложницей, Елизавета Турчанинова нянчила младших дочерей своего хозяина от законной жены - Варвару и Екатерину. У Афанасия Бунина не было наследника: его единственный сын Иван, подававший большие надежды (он даже был отправлен на обучение в Галле, вместе с отпрысками фаворитов императрицы - Алексеем Бобринским и Александром Чесменским), скончался в молодых годах.

Со временем Афанасий Бунин поселился в доме у своей наложницы, у них родились три дочери, умершие в младенчестве. После переезда Афанасия Ивановича к Турчаниновой разгневанная Мария Григорьевна перестала пускать турчанку в усадебный дом и запретила общаться с нею дочери Варваре.

29 января (9 февраля) 1783 года Елизавета Дементьевна родила сына, отец которого тогда находился в Москве. Крещен Василий был в усадебной церкви Покрова Пресвятой Богородицы и записан как «незаконнорожденный сын дворовой вдовы». Восприемником стал обедневший киевский помещик Андрей Григорьевич Жуковский, приживал Буниных, он же усыновил Василия, передав ему свою фамилию и отчество.

По семейной легенде, крестной матерью вызвалась быть Варвара Бунина, а весной и сама Елизавета Дементьевна пришла к Марии Григорьевне и положила младенца Василия у ее ног, после чего мир в поместье был восстановлен.

Василий Жуковский остался единственным ребенком в барском доме и рос на попечении родного и приемного отцов. Тем не менее, его не отделяли от других детей.

В 1785 году Василий был записан сержантом в Астраханский гусарский полк. В 6-летнем возрасте Жуковский получил чин прапорщика и по неясной причине был уволен в отставку. В том же 1789 году ему наняли немца-учителя Екима Ивановича, но тот не обладал педагогическим талантом, и обучением занялся его приемный отец Андрей Григорьевич Жуковский.

В 1790 году семейство Буниных переехало в полном составе в Тулу. Зимой Василия отдали в пансион Христофора Роде как приходящего ученика. Дополнительно ему наняли домашнего учителя Покровского, который работал в Главном народном училище. 27-летний Покровский был довольно известным в то время литератором, сторонником классицизма, который проповедовал буколическое философское уединение. Покровский не смог совладать с характером Василия и заявил, что тот лишен способностей.

В марте 1791 года в Туле скончался 75-летний Афанасий Иванович Бунин. По завещанию все состояние он поделил между четырьмя своими дочерями, Турчаниновой и Василию Жуковскому не было оставлено ничего. М. Г. Бунина передала Елизавете Дементьевне на сына 10 000 рублей - весьма значительную сумму. Глава семьи был похоронен в Мишенском, куда вернулись домочадцы.

Василия оставили в пансионе Роде вплоть до его закрытия в 1792 году.

Осенью 1792 года он поступил в Главное народное училище, но вскоре был исключен за «неспособность». Далее Василия приютило семейство Юшковых, Варвару Афанасьевну Юшкову - свою единокровную сестру - Жуковский затем называл «хранителем своего детства». В ее усадьбе Сальково был домашний театр, и зимой 1794 года Жуковский впервые испытал желание стать драматургом. Он сочинил трагедию на сюжет Плутарха «Камилл, или Освобожденный Рим», а далее мелодраму на сюжет романа «Поль и Виргиния», в которой явно просматривались его будущие литературные интересы.

В 1795 году семейство Юшковых попыталось хоть как-то обеспечить будущее Василия, инициировав процесс о внесении Жуковского во 2-ю часть Родословной книги по Тульской губернии. Грамота на дворянство была получена 1 июня.

В январе 1797 году Жуковского привезла в Москву М. Г. Бунина и представила его инспектору пансиона - профессору кафедры энциклопедии и натуральной истории Московского университета А. А. Прокоповичу-Антонскому. Экзамен-собеседование выявил, что юный Жуковский хорошо знает французский и отчасти немецкий язык, а также хорошо начитан во французской и русской литературе XVIII века.

В 1797 Жуковский был принят в первый средний класс пансиона (то есть третий из шести), и достаточно быстро привык к уставу и порядкам - привычку вставать в 5 часов утра он сохранил до конца жизни. Программа обучения была достаточно либеральной: часть предметов ученики выбирали сами. Жуковский избрал историю, русскую словесность, французский и немецкий языки и рисование. Ближайшим его другом сделался Андрей Тургенев - сын директора университета, их связывали общность интересов и круг чтения. Преподавателем русской словесности был М. Н. Баккаревич, знаток просодии и поклонник Ломоносова и Державина. Обязательным чтением пансионеров был журнал «Приятное и полезное препровождение времени».

На каникулах 1797 года Жуковский обосновался в Мишенском, которое по завещанию отошло Юшковым. В мае от чахотки скончалась 28-летняя Варвара Афанасьевна. 14-летний Василий Жуковский написал «Мысли при гробнице» - под впечатлением от смерти В.А. Юшковой.

Ода «Бог» Державина произвела на юного Жуковского такое впечатление, что вместе с однокашником Родзянко он перевел ее на французский язык и написал автору восторженное письмо. По примеру Карамзина, стихотворение было безрифменным. Это было первым свидетельством того места, которое Карамзин занял в жизни и литературной судьбе Жуковского. Николай Михайлович стал для него учителем не только в поэзии, но и в жизни, а в 1815 году в одном из писем Жуковский назвал его своим «евангелистом». Первые литературные опыты Василия были одобрены М. Н. Баккаревичем и переданы в редакцию «Приятного и полезного препровождения времени».

В июне 1800 года по результатам выпускных экзаменов Жуковский удостоился именной серебряной медали, а его имя было помещено на мраморной доске у входа в пансион. М. Г. Бунина в честь окончания подарила ему все 35 томов «Энциклопедии» Дидро - д’Аламбера.

Будущее Жуковского было вполне определенным: еще с 15 февраля 1800 года он числился в бухгалтерском столе Главной соляной конторы с жалованьем 175 рублей в год. С того же числа он был переименован в статский чин городового секретаря. Выпустившись из пансиона, Жуковский жил в доме Юшковых, где ему были выделены две комнаты на антресолях. К концу 1800 года он перевел комедию Августа Коцебу «Ложный стыд» и предложил ее в дирекцию московских театров. Пьеса выдержала несколько постановок.

Место в Соляной конторе Жуковский, скорее, считал синекурой, хотя это не соответствовало действительности. Служба в конторе (на расчетах «по математической части» в бухгалтерии) раздражала и тяготила Жуковского. Несмотря на эти обстоятельства, карьера Жуковского складывалась весьма успешно: уже 18 октября 1800 года он был повышен в чине до губернского секретаря, а 14 октября 1801 года он, имея чин 12-го класса Табели о рангах, вне правил был сразу пожалован чином титулярного советника, состоящего в 9-м классе Табели о рангах.

Жуковский взялся за перевод повестей Жан-Пьера Флориана «Вильгельм Телль» и «Розальба», опубликованные в одном томе в 1802 году.

В какой-то момент отношения Жуковского с его начальством приняли форму открытого конфликта, после чего Василий Андреевич из принципа перестал появляться в конторе. Он был отрешен от должности и помещен под домашний арест, ему угрожало судебное дело за нарушение присяги. За него хлопотали И. П. Тургенев (по просьбе сына) и директор Университетского пансиона Прокопович-Антонский.

В конце мая 1802 года Жуковский покинул Москву. В Мишенском жили почти все представители семейств Юшковых и Вельяминовых, в том числе единокровная сестра Жуковского - молодая вдова Екатерина Афанасьевна Протасова. Ее дочери (особенно 11-летняя Мария) привязались к Василию Андреевичу, и он занял при них место, среднее между родственником, гувернером и учителем, при том, что не получал жалованья, зато мог обучать тем предметам, каким хотел сам. Жуковский перевел имевшегося в библиотеке «Дон Кишота» Михаилы Серванта во французской переделке Флориана, выбор был одобрен издателем. Эта работа растянулась на много лет: первый том вышел в 1804 году, а все издание было завершено к 1806 году.

8 июля 1803 года в Петербурге в возрасте 21 года скоропостижно скончался его друг Андрей Тургенев.

Вновь в Москву Жуковский прибыл в январе 1805 года - началось печатание сразу трех томов «Дон Кишота». Гонорары позволили Жуковскому взяться за перестройку дома в Белеве, который он еще в 1797 году получил в наследство от тетки.

Василий Жуковский в молодости

Воспитатель Марии Протасовой

Проживая в имении, он занимался со своими племянницами - дочерьми Екатерины Афанасьевны Протасовой. У него возникло романтическое влечение к старшей из девочек - 12-летней Марии. Это сразу же сказалось и на поэтической активности: если в 1805 году он написал всего три стихотворения, то в 1806 году - 43. Первое обращение к Маше Протасовой в дневнике относится еще к 12 августа 1805 года, это описание их диалога, причем реплики, обращенные девочке, даны по-французски. Отъезды Е. А. Протасовой с дочерями в имение погружали Жуковского в меланхолию.

В противоположность принятому в те времена поверхностному образованию девочек, Жуковский очень серьезно подошел к роли учителя. По утрам занимались историей, читали Геродота и Тацита, вечером были философия и литература, эстетика, натуральная история. Он разрабатывал планы, причем учитель и ученицы учились вместе, он читал с ними то, что было необходимо ему самому.

Жуковский стал для своих учениц одновременно педагогом и товарищем, они обращались к нему на «ты», называли по имени-отчеству или Базилем. Он стремился к открытости в отношениях, в частности, к выработке привычки к совместному анализу поступков, даже самых маловажных.

Параллельно Жуковский около двух месяцев работал над элегией «Вечер». В образах элегии сочетались как глубоко личные мотивы, так и знакомые читателям классические образы, которые создавали необходимые цепочки ассоциаций. Имя Минваны скрывало за собой Машу Протасову - во всех остальных его стихотворениях тоже, певец же Альпин - Александр Тургенев и одновременно живой Андрей Тургенев.

«Песнь барда»

30 августа 1806 года Россия объявила войну наполеоновской Франции. Поскольку ожидалось вторжение, шло формирование ополчения (милиции). И. И. Дмитриев, приглашая Жуковского в Москву, советовал ему написать что-нибудь на тему «Бард после битвы» по сюжету оды Грея «Бард», написанной в подражание Оссиану. Работа неожиданно пошла: Жуковский обратился к образам «Слова о полку Игореве», а образ Барда слился воедино с Вещим Бояном, и представил всеобщее русское чувство. Темой нового стихотворения стала «Песнь барда над гробом славян-победителей».

В ноябре 1806 года Жуковский отправился в Москву и передал «Песнь барда» в «Вестник Европы»: издатель Каченовский взял его в декабрьскую книжку. Стихотворение сделало своего автора настолько известным, что незнакомые люди снимали перед ним шляпы на улице и пожимали ему руки. Композитор Кашин положил текст на музыку, и Жуковский добавил к нему «хор». Александр Тургенев за это произведение впервые назвал Жуковского «великим поэтом», а сам автор просил его устроить отдельное издание с виньеткой, на которой должен быть представлен бард, созерцающий летящие тени. Василий Андреевич совершенно серьезно представлял свой труд как «новый дар Отечеству».

Благодаря этому успеху, а также по протекции Карамзина и Дмитриева книгопродавец Попов предложил Жуковскому пост редактора «Вестника Европы». В июне 1807 года тот договорился с владельцем журнала и директором университетской типографии, что займет должность с января; по условиях контракта журнал «отдавался на полную его волю». Директор университетского пансиона Антонский предоставил Жуковскому три комнаты в своем доме при университете, что было очень удобно для наблюдения за набором и редактированием материалов.

Василий Андреевич окончательно решил продать дом в Белеве (его мать предпочитала жить приживалкой при Буниной) и перебираться в Москву. Состоялось и объяснение с Екатериной Афанасьевной Протасовой, которой он открылся в чувствах к Марии. Осуждение было строгим и безапелляционным: Жуковского обвинили в том, что он обманул доверие и допустил в себе чувства, какие не пристало иметь дяде к племяннице; вдобавок против него работали его собственные уроки - он воспитывал Марию в покорности воле матери. В результате, при всех возникавших перспективах для Жуковского-человека, Жуковский-поэт испытывал только чувство трагизма бытия. Это ярко проявилось в шиллеровском по духу элегическом послании «К Филарету», по форме напоминающем монолог из трагедии.

«Вестник Европы»

Жуковский как редактор целиком подчинил журнал своим вкусам и в нескольких номерах был почти единственным автором. Для переводов он привлек почти всех родственников - Марию и Александру Протасовых, А. Юшкову, А. П. Киреевскую. Однако ему так и не удалось подвигнуть на сотрудничество своих друзей. Московская поэзия в первых четырех книжках 1808 года была представлена только Мерзляковым, далее пошли произведения Вяземского, Давыдова, Дмитриева, Батюшкова, Василия Пушкина. Жуковский начал публикацию гравюр с картин известных европейских художников со своими комментариями. Журнал выходил частями из четырех номеров (по два в месяц), и обложка каждого из них украшалась портретом какого-либо исторического деятеля - первым был Марк Аврелий. Открывался номер установочной статьей «Письмо из уезда к издателю», в которой был выведен некий пожилой провинциал Стародум, имя которого было заимствовано у Фонвизина.

Летом 1808 года Жуковского навестил Александр Тургенев, после чего они отправились в Остафьево в Карамзину, который к тому времени добрался до татаро-монгольского нашествия в «Истории государства Российского». С ними общался и 16-летний Петр Вяземский, чье «Послание к... в деревню» Жуковский опубликовал, правда, после серьезных исправлений. Среди прочих публикаций выделялись сказки самого Жуковского «Три сестры» и «Три пояса», целиком связанные с образом Марии Протасовой. Первая сказка была приурочена к 15-летию Минваны-Марии, во второй она называлась Людмилой.

В 1809 году Жуковский опубликовал повесть «Марьина роща» на балладный сюжет в условных древнерусских декорациях. Главной задачей своего журнала Жуковский считал воспитание общества. Как следствие, он не только публиковал «чувствительные» произведения, но и пытался наметить путь к реализации некоторых социальных проектов.

Именно Жуковский опубликовал первую рецензию на первый сборник басен И. А. Крылова, поскольку полагал, что басня, как и сатира, есть нравственный урок, только «украшенный вымыслом».

В своей статье Жуковский дал и определение литературной критики. Читателей он разделял на две категории: одни, закрывая книгу, «остаются с темным и весьма беспорядочным о ней понятием»; вторые - с чутьем к прекрасному, мыслящие, видящие погрешности - сами по себе уже критики. Для развития вкуса у второй категории призваны критики-профессионалы, которые должны быть не только философами и эстетиками, но и людьми, по природе склонными к добру.

В середине 1809 года Московский университет, осуществлявший цензуру «Вестника Европы», закрыл в журнале политический отдел, который Жуковского совершенно не интересовал, велся формально и заполнялся переводами из европейских изданий. С августа того же года ректорат предложил Жуковскому в соиздатели Каченовского, который в свое время оставил журнал из-за невозможности совмещать редактуру и должность профессора. Они подружились, Василий Андреевич стал крестным сына Каченовского Георгия и охотно печатал статьи на ученые темы. Между тем, в литературном отношении они стояли по разные стороны баррикад - Каченовский с сочувствием относился к славянофильству Шишкова и был противником Карамзина и карамзинистов. Поскольку был заключен новый контракт, по которому редакторов назначалось два, Жуковский охотно переложил на Каченовского составление выпусков и издательские хлопоты, а на себя взял обязательство поставлять по 2 печатных листа текста в каждый номер. Это сразу освободило его для творческих и образовательных планов. Впрочем, еще в мае 1809 года он съехал от Антонского и вернулся в Мишенское, где и поселился в своем старом флигеле.

Поскольку Е. А. Протасова с дочерями уехала в орловское имение Муратово, где собиралась обосноваться, Жуковский отправился к ним. Он даже принял участие в строительстве усадебного дома, провел съемку местности и составил и рассчитал планы строительства. Летняя пора дала мощный стимул к творчеству: вернувшись в сентябре в Мишенское, Жуковский писал А. Тургеневу, что работает над стихами, а далее даже затеял изучать греческий язык. Среди прочих планов значилась и многотомная хрестоматия русской поэзии, договор на которую был подписан с Московским университетом.

В октябре 1809 года Жуковский обосновался в Москве - ему была заказана серия статей о театре, а Каченовский купил ему постоянный абонемент. Собственно, теорией театра он углубленно занимался еще с 1805 года, когда прорабатывал «Лицей» Лагарпа. Ради своих новых задач он обратился к «Письму к д’Аламберу» Жан-Жака Руссо, выпущенному в связи со статьей о Женеве в Энциклопедии, в которой предлагалось открыть в городе театр для нравственного развития горожан. Руссо решительно объявил современный ему театр забавой для бездельников, которая развращает и актеров, и зрителей. Взгляды Жуковского-классициста на драму к тому времени совершенно определились, он даже поссорился с Карамзиным из-за оценки творчества Озерова.

В сезон 1809 года в Москве гастролировала знаменитая в те времена актриса мадемуазель Жорж. Жуковский отрецензировал в «Вестнике Европы» все три пьесы, в которых она играла - «Федру» Расина, «Дидону» Помпиньяна и «Семирамиду» Вольтера, посетив каждое представление по многу раз. А. И. Тургенев писал брату в Геттинген, что на русском языке доселе не было такой «умной и тонкой критики».

Зимой 1810 года Жуковский ушел из «Вестника Европы».

В мае 1811 года умерла приемная мать Жуковского - Мария Григорьевна Бунина, а через 10 дней скончалась и Елизавета Дементьевна Турчанинова. Похоронив ее на кладбище Новодевичьего монастыря, Василий Андреевич отправился в Холх. Там он принимал участие в усадебных забавах, например, совместно с Плещеевым были поставлены три шуточные пьесы.

«Светлана»

Большую часть 1812 года поэт провел в Холхе, ненадолго выбираясь в Москву и Петербург по деловым и иным надобностям (например, вместе с Тургеневым был шафером на свадьбе Блудова в апреле). Вторжение в Россию армии Наполеона Бонапарта совпало с окончанием работы над балладой «Светлана» - вторым опытом переложения «Леноры» Бюргера. Как отмечали критики, «это светлый лирический поворот немецкого сюжетного первоисточника», и качество поэзии было таково, что сделало «Светлану» едва ли не самым знаменитым произведением Жуковского. Открывалась баллада святочным гаданием:

«Раз в крещенский вечерок
Девушки гадали:
За ворота башмачок,
Сняв с ноги, бросали;
Снег пололи; под окном
Слушали; кормили
Счетным курицу зерном;
Ярый воск топили...».

«Милая Светлана», однако, не веселится вместе со своими подругами, которые пытаются вовлечь ее в гадание. Проявляет она при этом не уныние, а грусть, причем в своем монологе апеллирует, по воле автора, к Ангелу-утешителю. И все же легкомысленные подружки вовлекают Светлану в игру с силами тьмы: некто в образе ее «милого» зовет на венчание. Мчащиеся кони минуют некую церковь, в которой идут похороны, над ними вьется «черный вран», каркая «Печаль!» и, наконец, оставшись одна, она заходит в некую избушку, видит чей-то гроб, свечку и «Спасов лик в ногах». Во всех без исключения двусмысленных ситуациях героиня ведет себя по-христиански, и потому происходит чудо: голубок спасает Светлану от пробудившегося мертвеца.

Весь сюжет немецкой баллады был Жуковским помещен в сон-предостережение - девушка уснула у зеркала в процессе гадания. Наутро санки примчали воротившегося жениха. Современников «поразил и умилил» русский лик поэмы, не условный, а реальный национальный колорит и православное истолкование морали оригинала. Антураж крещенского вечера позволил вывести сюжет из искусственного книжного романтизма в живую реальность того времени, что создало соответствующий художественный эффект. Хотя не Жуковский изобрел имя Светланы, оно стало нарицательным и неоднократно упоминалось другими авторами именно в контексте поэзии Василия Андреевича.

Светлана Жуковского вплоть до появления пушкинской Татьяны стала самым ярким поэтическим образом русской девушки. Да и в «Евгении Онегине» Татьяна при первом своем появлении была (словами Ленского) «грустна и молчалива, как Светлана».

Василий Жуковский. "Светлана"

3 августа 1812 года на праздновании дня рождения А. Плещеева в Черни Василий Андреевич объявил о своем вступлении в ополчение, для чего ему надлежало отбыть в Москву. Также он исполнил романс Плещеева «Пловец» на свои стихи, написанные в 1811 году (у Жуковского был «приятный мягкий бас»). Стихотворение было написано именно в связи с его отъездом в действующую армию. В дневнике, который летом и осенью 1812 года вели совместно Екатерина Афанасьевна, ее дочери и А. Киреевская, между ним и Протасовой-старшей не зафиксировано никаких напряженных отношений. Литографированное издание «Пловца» сохранилось в коллекции печатных листовок Отечественной войны 1812 года. Из этого следует, что если метафоры стихотворения имели автобиографический подтекст, то они не читались вне родственного круга. Текст о вере в спасительное, благословляющее Провидение, в предназначенную судьбу, в общественно-политическом контексте читался современниками совершенно по-другому.

На военной службе

Жуковскоий прибыл в полк 17 августа 1812 года. К тому времени по выслуге лет у того был чин поручика, он имел право ехать верхом, но предпочел идти в общем строю. Так он стал участником Бородинского сражения. После отхода армии к Тарутину служившие при штабе М. И. Кутузова братья Кайсаровы добились прикрепления к нему и Жуковского.

В сентябре его отправили курьером в Орел (куда предстояло эвакуировать около 5000 раненых) к лично знакомому ему губернатору П. И. Яковлеву. В губернаторском доме 10 сентября произошла встреча с М. Протасовой. В общей сложности Жуковский провел в городе месяц, занимаясь обустройством госпиталей и делая закупки для армии. Совершил он и поездку в Чернь, где был с приязнью принят Е. А. Протасовой.

В армию он выехал 10 октября и прибыл в Москву, только что оставленную захватчиками. Это стало исходной точкой для элегии-оды «Певец во стане русских воинов», самые первые варианты которой широко разошлись по армии в списках. Успех «Певцу» обеспечило его простое построение - это открытый текст, в котором можно нанизывать все новые строфы с упоминанием реальных героев войны 1812 года. К. Н. Батюшков использовал аналогичное построение в сатире «Певец в Беседе любителей русского слова», подставив на место генералов имена членов враждебного литературного общества.

И. Лажечников, также участник войны, описывал в дневнике от 20 декабря, как в офицерском собрании читали и разбирали «Певца», которого выучили наизусть. В. Л. Пушкин со своей стороны писал П. А. Вяземскому, что это «лучшее произведение на российском языке». Стихотворение было помещено Каченовским в ноябрьскую книжку «Вестника Европы». В 1813 году хлопотами А. И. Тургенева отдельное издание выпустил в Петербурге Глазунов.

Не имея ни способностей, ни талантов к военной службе, Жуковский нашел себя при штабе, оформляя деловые бумаги по поручению квартирьера майора М. Д. Скобелева - деда знаменитого генерала. Произошло это случайно: не в состоянии составить записку на имя М. И. Кутузова, майор попросил поручика об одолжении, а далее стиль письма так понравился главнокомандующему, что Скобелев стал и далее выдавать Жуковскому письменные поручения. Об этом узнал Ермолов, и после сражения под Красным доложил князю Кутузову.

10 ноября 1812 года было в походной типографии отдельной листовкой было отпечатано стихотворение «К старцу Кутузову», позднее переделанное под названием «Вождю победителей». Появились и другие произведения, в том числе баллада «Ахилл», развитие одной из строф «Певца». Успехи Жуковского как пропагандиста и личное мужество, проявленное под Бородином и под Красным, были отмечены орденом св. Анны 2-й степени.

Под Вильно суровой зимой 1812 года Жуковский сильно простудился и слег в горячке. 18 декабря его поместили в госпиталь. Ф. Глинка, дважды навестил поэта в госпитале и описал посещения в своем дневнике. Слуга Жуковского вместе с вещами сбежал, оставив беспомощного поэта без всяких средств. Неразбериха была такая, что адъютант М. И. Кутузова не смог разыскать Жуковского, которого хотели взять в штаб армии на штатную должность.

В Москве Тургенев и Вяземский ничего не могли узнать о судьбе Василия Андреевича, но несколько оправившись, тот сам связался с Главным штабом и был удостоен чина штабс-капитана и бессрочным отпуском по болезни. 6 января 1813 года он вернулся в Муратово.

Будущее поэта было туманным: из-за войны он потерял половину всех имевшихся у него средств, надо было восстанавливать гардероб, утраченный в пожаре Москвы, и так далее. Главным, однако, было то, что Василий Андреевич решился на еще одно объяснение с Е. А. Протасовой и отклонял все призывы Тургенева и Вяземского вырваться из сельского уединения. Написал ему и С. С. Уваров, суля место в Педагогическом институте и призывая заняться переводами Вальтера Скотта и Байрона. Объяснение все-таки последовало в марте 1814 года. Очередной отказ привел к ухудшению здоровья М. Протасовой, а Жуковский в отчаянии писал всем подряд, пытаясь апеллировать к авторитету митрополита Филарета и даже императрицы.

23 марта 1814 года было объявлено о браке Воейкова с младшей из сестер Протасовых - Александрой. Венчание Воейкова прошло 14 июля, свадебным подарком Жуковского для Александры было издание «Светланы» с посвящением. Однако сам Воейков вскоре позволил себе против поэта грубую выходку; оскорбленный Жуковский немедленно уехал.

Любовные неурядицы в очередной раз подстегивали творческие силы поэта. В сентябре - октябре 1814 года он поселился в Долбине. В дневнике тех дней намечен план взаимоотношений с Протасовыми и Воейковым. Тогда же он написал общее послание князю Вяземскому и В. Л. Пушкину, утверждая независимость истинного поэта и от хвалы и от хулы «толпы».

«Долбинская осень» оказалась настолько продуктивной, что сам Василий Андреевич увидел в этом некий «недобрый знак». В октябре - ноябре 1814 года он написал и перевел: «К самому себе», «К Тургеневу, в ответ на стихи, присланные вместо письма», «Добрый совет (в альбом В. А. Азбукину)», «Библия» (с французского, из Л. Фонтана), «Мотылек», шесть «Эпитафий», «Желание и наслаждение», два послания к Вяземскому (кроме обращенного к нему и В. Пушкину вместе), несколько посланий - к Черкасовым, Плещееву, Полонскому, Кавелину, Свечину, ряд поэтических миниатюр («Совесть», «Бесполезная скромность», «Закон» и другие), «Счастливый путь на берега Фокиды!», «Амур и мудрость», «Феникс и голубка», «К арфе» и несколько шуточных стихотворений: «Максим», «Ответы на вопросы в игру, называемую секретарь», «Любовная карусель (тульская баллада)», «Бесподобная записка к трем сестрицам в Москву»; несколько баллад: «Старушка» (впоследствии названная «Балладой, в которой описывается, как одна старушка ехала на черном коне вдвоем, и кто сидел впереди»), «Варвик», «Алина и Альсим», «Эльвина и Эдвин» и «Эолова арфа».

В октябре он задумал продолжение написанной в 1810 году повести в стихах «Двенадцать спящих дев» - вторую часть он назвал «Искупление», а затем переименовал в «Вадима». Этому «Вадиму» Жуковский отдал часть того, что предполагал использовать во «Владимире», то есть «древнерусский» материал, связанный с Киевом и Новгородом.

«Арзамасское общество безвестных людей»

19 сентября 1815 года состоялось случайное знакомство Жуковского с лицеистом Александром Пушкиным.

В 1815 году сложились условия объединения последователей Н. М. Карамзина в литературное общество. 23 сентября (5 октября) 1815 года прошла премьера пьесы драматурга и члена шишковской «Беседы» А. А. Шаховского «Урок кокеткам, или Липецкие воды», которая являлась сатирой на литераторов-романтиков в целом и лично В. А. Жуковского. Положительные персонажи были представлены патриотами, а сторонники иностранных и модных течений показаны в негативном ключе. Также в некоторых персонажах угадывались С. С. Уваров и В. Л. Пушкин (в пьесе прямо цитировался «Опасный сосед»). Комедия вызвала негативную реакцию присутствовавших карамзинистов и спровоцировала их на открытое противостояние «беседчикам». Самого Василия Львовича на петербургской премьере не было, он жил, как обычно, в Москве. Д. В. Дашков и П. А. Вяземский после премьеры опубликовали свои статьи в адрес Шаховского, а тексты и эпиграммы от того же Дашкова и Д. Н. Блудова, из-за их язвительности не годящиеся к печати, до автора «Липецких вод» доносил Ф. Ф. Вигель, чтобы ему отомстить. Конфликт вокруг пьесы послужил началом открытой полемики архаистов и новаторов, а также толчком к созданию карамзинистами своего общества.

Кружок, названный «Арзамасским обществом безвестных людей», собрался 14 (26) октября 1815 года в доме Уварова. Присутствовали шесть человек: Жуковский, Блудов, Уваров, Дашков, А. И. Тургенев и С. П. Жихарев. Они отказались от общения с членами «Беседы» и Российской Академии, приняв шуточное «крещение», после которого каждый получил прозвища, взятые из баллад Жуковского. В знак уважения почетным членом кружка сделали и самого Карамзина. На встречах бывал и лицеист Александр Пушкин. В том же году он впервые провозгласил себя «арзамасцем» - так, например, он и подписывается в послании Жуковскому. Однако рассмотрение его кандидатуры и официальное принятие в кружок произошли позднее.

Прозвища участников «Арзамаса» брались из осмеянных А. А. Шаховским баллад В. А. Жуковского: С. С. Уваров - Старушка, Д. Н. Блудов - Кассандра, Д. В. Дашков - Чу, Ф. Ф. Вигель - Ивиков Журавль, С. П. Жихарев - Громобой, Д. П. Северин - Резвый Кот, А. И. Тургенев - Эолова Арфа, П. А. Вяземский - Асмодей, К. Н. Батюшков - Ахилл, А. С. Пушкин - Сверчок, Д. В. Давыдов - Армянин, А. Ф. Воейков - Дымная Печурка или Две Огромные Руки, сам В. А. Жуковский - Светлана. В октябре 1815 года членство было предложено и В. Л. Пушкину, которому Жуковский предложил имя «Пустынник»; его принятие в общество было обставлено сложной церемонией, пародирующей масонские ритуалы.

В 1816 году А. И. Тургенев через министра народного просвещения князя Голицына представил государю первый том собрания сочинений Жуковского, вышедшего в прошлом, 1815 году. 30 декабря 1816 года указом Александра I поэту, состоящему в чине штабс-капитана, была назначена пожизненная пенсия в 4000 рублей в год «как в ознаменование Моего к нему благоволения, так и для доставления нужной при его занятиях независимости состояния». Указ был оглашен на заседании «Арзамаса» 6 января следующего, 1817 года, и по этому поводу был устроен большой праздник.

Наставник императорской семьи

В конце апреля 1817 года в Дерпте он встретился с Г. А. Глинкой - помощником воспитателя при великих князьях Николае и Михаиле, назначенный также учителем русского языка молодой супруги великого князя Николая прусской принцессе Фредерики-Луизы-Шарлотты-Вильгельмины. Глинка был тяжело болен, но не мог оставить должности, не предложив замены, и поэтому обратился к Василию Андреевичу. Тургеневу Жуковский сообщал, что место чрезвычайно выгодное: 5000 рублей жалованья, квартира во дворце великого князя, занятия ежедневно по одному часу, прочее время свободное.

Жуковский получил назначение 6 сентября, а вскоре отправился вместе с монаршим семейством в Москву. В Москве он поначалу жил у Антонского, далее ему обустроили квартиру прямо в Кремле - в кельях Чудова монастыря. Первое занятие состоялось 22 октября.

Великая княгиня не была в восторге от педагогических талантов своего учителя и впоследствии вспоминала, что «человек он был слишком поэтичный, чтобы оказаться хорошим учителем. Поэтому русский язык я постигала плохо... в продолжение многих лет не имела духу произносить на нем цельных фраз». Занятия строились по схемам, разработанным самим Жуковским, преимущественно, по его же собственным переводам.

Поскольку великая княгиня должна была родить, с мая 1818 года занятия прервались, но не прервалась работа Василия Андреевича. В октябре он - вместе с Карамзиным - был принят в шишковскую Академию Российскую, что не вызвало протестов в «Арзамасе».

Жуковский принял большое участие в судьбе молодого поэта Пушкина в связи с его одой «Вольность», обратившись к министру народного просвещения, что закончилось южной ссылкой Пушкина.

В служебные обязанности Жуковского входило сопровождение венценосной ученицы во время зарубежных путешествий. На 1820 год была запланирована поездка в Германию. Он посещал великосветские вечера и охотно общался со своей ученицей. Изобилие впечатлений и обострение эстетической чувствительности, как обычно, стимулировало работу над переводами и переложениями: в Берлине Жуковский закончил перевод «Орлеанской девы» Шиллера, а в период с 16 февраля по 6 марта 1821 года перевел одну из поэм «Лаллы Рук», которую назвал «Пери и ангел»; осенью перевод был опубликован в «Сыне Отечества».

Когда великая княгиня отправилась на воды в Эмс, Жуковский отпросился в Швейцарию. К тому времени он познакомился с Каспаром Фридрихом, чье творчество и мировоззрение было очень близко его собственному. Василий Андреевич купил несколько картин Фридриха, которые неизменно украшали его кабинет, где бы ни обустраивался. Далее, в Дрездене Жуковский познакомился с Людвигом Тиком, который подарил ему экземпляр «Странствий Франца Штернбальда» с авторской правкой. Тик много говорил с Жуковским о Шекспире, поскольку переводил его трагедии и готовил к ним критический комментарий, причем они даже повздорили из-за «Гамлета», которого русский поэт вслед за Гете считал «варварской» пьесой. Тик, известный искусством декламации, читал ему вслух «Макбета» и «Как вам это понравится»; в результате Жуковский пришел к выводу, что Плещеев более талантливый комедиограф, чем Шекспир.

Жуковский многого ожидал от поездки в Швейцарию, в которую прибыл верхом через Сен-Готард 5 августа, а отбыл через Симплонскую дорогу, проложенную наполеоновскими инженерами. Он побывал в поместье Вольтера в Ферне и познакомился с историком Бонштеттеном, чью переписку с Миллером когда-то переводил для «Вестника Европы». Через Лозанну он прибыл в Веве, на Женевском озере остановился и делил свое время между рисованием пейзажей и углубленным чтением Байрона. Пешком он совершил экскурсию в Кларан, где встретил крестьянина, рассказывавшего ему о Руссо. Крестьянин был уверен, что Юлия Руссо не была выдумкой, а действительно жила в этих местах.

Путеводителем для Жуковского служили «Письма русского путешественника» Карамзина. Шильонский замок Жуковский исследовал 3 сентября, отправившись туда на лодке. Вместо путеводителя с собой у него была поэма Байрона, поэту удалось отыскать камеру, где томился Боннивар, найти подпись Байрона на столбе и поставить рядом свою. В дневнике Жуковский писал, что «тюрьму Бонниварову Байрон весьма верно описал в своей несравненной поэме». На следующий же день в Веве он начал переводить поэму на русский язык, набросав прозаическое предисловие со своими впечатлениями. В тот же день, 4 сентября, он направился в Люцерн, а оттуда - через Франкфурт-на-Майне, Висбаден, Ханау, Фульду, Эйзенах, Эрфурт в Веймар. В Веймаре он был 29 октября и сразу же явился в дом Гете, но тот находился в Йене. Жуковскому позволили осмотреть дом и сад, который он зарисовал. Далее он все-таки добрался до Гете, которому его представил русский поверенный Струве. Немецкий классик после их посещения писал, что «хочет положить начало отношениям». Жуковский также осмотрел дома Шиллера и Виланда, а затем направился в Дрезден. Тягостным оказалось общение с Батюшковым, испытывавшим симптомы душевной болезни и уничтожившим все им написанное в Италии.

Вернувшись 6 февраля 1822 года в Петербург, Жуковский поселился в одной квартире с Воейковыми в Меншиковском доме напротив Аничкова дворца.

В 1823 году вдовствующая императрица Мария Федоровна назначила Жуковского учителем русского языка невесты великого князя Михаила Павловича Фридерике Шарлотте Марии. Эти занятия шли до 1825 года.

В это время Жуковский написал элегию «Море» о любви Моря к Небу и борьбе его страстно-тревожной со всеми стихиями. Также Жуковский вновь принялся за переводы, взявшись за латинское издание «Энеиды», выпущенное Дидо. Занимаясь латинским языком, он одновременно экспериментировал с гекзаметрами и отделал эпиллий «Разрушение Трои». Это была первая попытка перевода «Энеиды» на русский язык гекзаметром. Для души Василий Андреевич много рисовал и работал в технике офорта.

После назначения в 1825 году наставником великого князя Александра Николаевича Жуковский писал Вяземскому, что вынужден выбирать между двумя предметами не в пользу поэзии, поскольку заниматься двумя вещами не в состоянии.

Лето 1825 года для Жуковского прошло в Павловске и Царском Селе обычным для него порядком. С осени он вновь обосновался в Аничковом дворце. Известия о кончине Александра I в Таганроге 27 ноября он встретил с прочими придворными в церкви Зимнего дворца. События 14 декабря он встретил также в Зимнем дворце и описал их по свежим впечатлениям 16-го числа А. И. Тургеневу. Он сообщал, что прибыл во дворец в 10 утра, присягнул в дворцовой церкви и виделся с новыми императором и императрицей.

Об арестах Жуковский писал Анне Петровне Зонтаг уже в начале 1826 года. Его отношения к событиям характеризуют эпитеты, которые он использовал: «Наше бедствие имеет весь характер летней грозы после зноя: поля были изнурены засухой. Мы ждали дождя; гроза была, и был даже благодатный дождь... теперь посмотрим, воспользуются ли благотворением грозы, чтобы удобрить заброшенную ниву».

С делом декабристов оказался связан и А. С. Пушкин, который 20 января 1826 года просил Жуковского замолвить перед новым императором словечко за него. 7 марта он послал Жуковскому письмо, которое можно было бы показать царю, но 12 апреля Василий Андреевич решительно советовал о себе не напоминать, а если и писать - то «для славы».

С начала 1826 года Жуковского мучила сильная одышка, и ему был дан отпуск для лечения в Германии и подготовки к новому этапу обучения наследника престола, в рамках которой предстояло выработать общую программу учения и заказать все необходимые книги и пособия для учебной библиотеки.

13 мая 1826 года, накануне навестив тяжело больного Карамзина, В. А. Жуковский отплыл из Кронштадта в Гамбург. Он чувствовал себя настолько скверно, что перед отходом судна направил А. И. Тургеневу распоряжение об уплатах и раздаче вещей в случае своей кончины. Благополучно добравшись до Гамбурга, он купил себе дормез и медленно направился к Эмсу. Дорогу помогал скрашивать перевод «Сида» Гердера, который он делал прямо на полях книги карандашом. В Эмс Жуковский прибыл 10 июня. В Эмсе Жуковский познакомился и подружился с Герхартом Рейтерном - художником, который некогда находился на русской службе и потерял руку в Битве народов под Лейпцигом.

Наставник Александра II

В 1825 году в чине надворного советника Жуковский был назначен наставником будущего императора Александра II. Идея воспитания наследника престола великого князя Александра Николаевича увлекла Жуковского.

Сам он отмечал: «В воспитании и обучении есть три основных срока, которые нужно с ясностью различать и отделять четкими границами: Ребенок - мужчина - государь. Ребенок должен быть счастлив. Мужчина должен учиться и быть деятельным. Государь должен иметь великие замыслы, прекрасный идеал, возвышенный взгляд на его предназначение, ничего несбыточного, но естественный результат всего, что предшествовало. Нужно относиться к нему, как к ребенку, в детстве, чтобы он мог стать однажды мужчиной и чем более будет он чувствовать себя мужчиной, тем менее усомнится он в том, что он государь, когда еще не настанет пора быть государем, и тем более будет он рад представшей пред ним великой судьбе, когда однажды его поздравят с его титулом».

«План учения наследника цесаревича» создавался в самом конце 1825 - начале 1826 года, и дорабатывался в Лейпциге. План воспитания будущего императора Жуковский предполагал реализовать в три этапа, выступавших прообразами начального, среднего и высшего образования:

Первый - с 8 до 13 лет - включал в себя «приготовительное учение», то есть изучение общеобразовательных дисциплин;

Второй период - с 13 до 18 лет - предусматривал «учение подробное», то есть систематический курс начал основных наук;

Третий период - с 18 до 20 лет - «учение применительное», ориентированное на жизненную практику наследника престола, круг его «профессиональных» обязанностей.

Педагогическая система Жуковского была основана на методиках И. Песталоцци, которым Василий Андреевич посвятил в 1808-1811 годах несколько статей; в его личной библиотеке были книги по педагогике и собрание сочинений Песталоцци. А. С. Кайсаров, друг Андрея Ивановича Тургенева и Жуковского, посетил в Швейцарии Песталоцци во время обучения в Геттингенском университете.

На практике идеи Песталоцци Жуковский начал реализовывать еще при обучении великой княгини Александры Федоровны русскому языку в 1817-1820 годах. Он старался согласовывать занятия с повседневной жизнью ученицы и использовать другие рекомендации швейцарского педагога. Задача, стоящая перед Жуковским, была более чем нетривиальна: адаптировать модель Песталоцци, разработанную для народной школы, к элитарному индивидуальному образованию. На «приготовительном этапе» главной задачей становится научить ребенка логическому мышлению, приучить его к постановке задач и их решению. Набор предметов этого блока Жуковский дополнил библейской историей и христианской нравственностью, то есть подчинил учение моральному воспитанию. Этот же принцип выдерживался и на втором этапе, когда систематическое усвоение основных наук становилось лишь фундаментом для нравственного самоопределения, ответа на вопрос, «что я должен быть» и «к чему я предназначен».

Жуковский сохранил и другие принципы Песталоцци, в частности, порядок и систематичность, дополняемые формированием собственной мотивации и интереса к дальнейшему обучению. Немалое место в программе занимала свобода, толкуемая следующим образом: «свобода означает свободно и с удовольствием делать то, что велит долг». На втором этапе огромную роль играла наглядность - с применением пособий, включая физические приборы и минералогические образцы, а также интерактивность, учет индивидуальных качеств воспитанника.

Спецификой обучения великого князя - наследника цесаревича, являлась минимизация влияний прямых его обязанностей - военных и придворных. Они были неизбежны, но, по мысли В. Жуковского, должны быть согласованы со всей системой обучения. Императора Николая он просил сократить переезды наследника и его участие в придворных церемониях. Военные занятия должны были помещаться в каникулярное время. Характерно, что в дальнейшем император Николай I пошел навстречу наставнику и личным волевым решением впервые отправил сына в военные лагеря в 11-летнем возрасте, а не в 9-летнем, как это практиковалось ранее.

Существенное место в «Плане» занимало обучение истории как важнейшему предмету для политической деятельности государя; обязанность преподавать историю Жуковский брал на себя. Это также было влияние швейцарской педагогики, в данном случае - Иоганна Мюллера, письма которого Жуковский публиковал в переводе на русский язык. В исторических взглядах Мюллера Жуковский наиболее выделял идею истории как средства нравственного воспитания, а также верховенства закона, который сочетается с просвещенным автократическим правлением. Подавляющее большинство исследователей полагало неотделимость исторических взглядов Жуковского от концепции Н. Карамзина, что, впрочем, справедливо и для их литературных связей. Преподавание истории для наследника начиналось с начального этапа, и для этих целей поэт составил подробный конспект объемного труда Карамзина «История государства Российского».

Конспект сохранился, он включал ту часть сочинения Карамзина, которая посвящена истории Руси от 1230-х годов до 1480 года, то есть татаро-монгольскому игу. Как ключевая рассматривалась тема создания централизованного монархического государства. Педагогическая задача требовала более подробного, чем у Карамзина, рассмотрения вопроса о природе власти монарха; выбор и подача конкретного исторического материала и оценки были обусловлены прагматикой занятий с наследником.

Для нужд работы с наследником Жуковский приобрел 22-томное издание Фенелона, опубликованное в 1822-1824 годах, «Начальный курс философии» Снелля, «Трактат об ощущениях» Кондильяка, «Проект воспитания и наставления принца» Эрнста Морица Арндта.

Осенью 1827 года произошло знакомство Жуковского с А. Мицкевичем, по рекомендации Елагиной. После переезда в Шепелевский дворец по субботам Жуковский принимал литературных друзей и знакомых, в остальное время работал над воспитанием наследника цесаревича.

Продолжались литературные собрания: у Жуковского Пушкин впервые публично прочитал «Полтаву», а Мицкевич «Конрада Валленрода».

С 1 января 1828 года официально начались занятия с наследником цесаревичем. В этот день поэт преподнес воспитаннику картину неизвестного художника с изображением Александра Невского в отрочестве. Подарок сопровождался письмом с разъяснением значения и главных идей картины. В этом проявился, по словам Т. Гузаирова, одновременный идеализм и прагматизм Жуковского. Будущий полководец был изображен в час рассвета молящимся. Император настаивал, что его сын должен получить тщательное и последовательное военное обучение, поскольку, будучи человеком верующим и фаталистом, полагал, что династию 14 декабря спас Бог, но это произошло благодаря его полководческому таланту. Задачей Жуковского-историка было предотвратить условия для возникновения нового мятежа, но планы императора были препятствием для воспитания идеального правителя, как он виделся Василию Андреевичу.

После революции во Франции 1830 года и польских событий идеалом Николая I окончательно стал монарх-воин, что отразилось и в тексте мемуаров о событиях 14 декабря 1825 года, предназначенных только для членов семьи. В дальнейшем отношения между Жуковским, Николаем Павловичем и Александром Николаевичем периодически колебались между надеждой и разочарованием. Например, в дневнике от 21 мая 1834 года поэт писал: «Мои сношения с ним, в течение времени, от обстоятельств, которые должны нас обогатить, вместо того чтобы утвердиться и обратиться в привычку, делались весьма чем-то слабым: мы бываем вместе, но той связи душ, которая должна существовать между нами, нет».

Жуковский редко покидал дворец, изредка посещая лишь Козлова и графиню Лаваль. К тому времени просьб помочь декабристам накопилось столько, что в январе 1830 года Жуковский решился написать письмо с просьбой об общей амнистии, поводом для которого была участь А. Тургенева и его брата, которые скрывались в Лондоне. Письмо так и не было отправлено, поскольку он предварительно предпринял беседу с монархом; «свидание было не объяснение, а род головомойки, в которой мне нельзя было поместить почти ни одного слова». Василий Андреевич все-таки передал законченный текст императрице, что не имело никаких последствий.

В 1834 году во время празднеств по установке Александровской колонны на Дворцовой площади в журнале «Новоселье» была напечатана баллада Жуковского «Элевзинский праздник» (отдаленно навеянная Шиллером). Жуковский совершенно искренне высказывал идеи, близкие теории официальной народности графа С. С. Уварова, провозглашенной в том же 1834 году. Этот год был пиковым в попытке участия Жуковского в выработке государственной идеологии, что отразилось в статье «Воспоминание о торжестве 30 августа 1834 года».

Статья Жуковского была опубликована в «Русском Инвалиде» в рубрике «Современная история» в воскресенье 9 сентября. Статья сразу получила статус программной - манифестации идеалов и целей современного, николаевского, и будущего, александровского, царствований: 30 августа было днем тезоименитства покойного государя Александра I и цесаревича Александра Николаевича, совершеннолетие которого было отпраздновано на Пасху 17 апреля 1834 года.

Торжества 1834 года позиционировались как точка отсчета нового времени, и Жуковский искренне хотел видеть в них наступление «золотого века», но понимал несостоятельность такого взгляда. В своей статье он не упоминал завоеваний николаевского царствования. Проблема заключалась в другом: Василий Андреевич претендовал на роль архитектора идеологии (это выразилось и в его стихах к гимну «Боже, царя храни!»), тогда как императору он был необходим для нужд официальной культуры.

Отношения с романовским семейством складывались в тот период нелегко: наследник так и не нашел со своим наставником общего языка, Жуковский сетовал в дневнике от 4 июня, что для Александра Николаевича является всего лишь «представителем скуки». Пришлось также идти на известный риск, помогая А. С. Пушкину, который чуть было не рассорился со двором, демонстративно подав в отставку.

Жизнь Жуковского во второй половине 1830-х годов была связана в значительной степени с общим состоянием культуры Петербурга. На его пятницах постоянным посетителем стал Н. В. Гоголь, который читал свою новую комедию «Ревизор» и рассказ «Нос». Жуковский называл его в собраниях «Гогольком». Он же ввел Гоголя в салон Смирновой-Россет.

В марте 1836 года Глинка написал романс на стихи Жуковского «Ночной смотр» - и сам исполнил его перед своими гостями - Пушкиным и Жуковским. Первые репетиции «Ивана Сусанина» проходили в доме Виельгорских - также в присутствии Жуковского. Белинский в статье о «Современнике» упомянул и «Ночной смотр» Жуковского как «истинное перло поэзии как по глубокой поэтической мысли, так и по простоте, благородству и высокости выражения».

Дуэль и смерть Пушкина

В скандале, связанном с женой Пушкина и Дантесом, Василий Андреевич встал на сторону Натальи Николаевны. Он также взялся быть посредником барона Геккерена. 9 ноября он пришел с этим предложением к А. С. Пушкину, который твердо отказался встречаться с Дантесом. Жуковский тем не менее не стал давать ответа и всячески упрашивал поэта одуматься. От всех сторон скандала он упорно добивался прекращения дела и молчания обо всем случившемся, но Пушкин категорически отказался следовать советам Жуковского.

27 января 1837 года Жуковский узнал о смертельном ранении Пушкина случайно: не застав Вяземских, он зашел к их зятю. Далее он поехал к раненому поэту, от доктора Арендта узнав, что смерть неминуема. Когда на следующий день Пушкин прощался с близкими и друзьями, Жуковский смог только поцеловать ему руку, не в силах вымолвить ни слова. Далее он отправился во дворец - спасать бумаги поэта и попытаться помочь секунданту Пушкина - Данзасу.

В последнюю ночь Пушкина у его постели сидел В. И. Даль, а Вяземский, Жуковский и Виельгорский ожидали в соседней комнате.

После выноса тела Жуковский опечатал кабинет поэта своей печатью.

Далее он поехал к Виельгорскому: 29 января отмечался день рождения, на который еще до дуэли был приглашен и Александр Сергеевич. Тургенев записал в дневнике: «29 января. День рождения Жуковского и смерти Пушкина». 2 февраля Жуковский известил Тургенева, что государь повелел ему, а не Данзасу проводить тело Пушкина для захоронения. В тот же день А. Тургенев получил рукопись лермонтовской «Смерти поэта», еще без последней строфы, и читал ее Жуковскому и Козлову. 7 февраля Жуковский перевез архив Пушкина для разборки себе на квартиру, где его встретил Л. В. Дубельт, официально передал бумаги на хранение в отдельной комнате, которую опечатали они вдвоем.

Право, данное государем Жуковскому, сжечь те бумаги, которые могли бы повредить памяти Пушкина, было отменено. Разбор бумаг был закончен к 25 февраля, причем Жуковский писал императору, что не мог читать личных писем и предоставил это Дубельту. Рукописи и черновики остались у Жуковского, включая неопубликованные поэмы «Медный всадник» и «Каменный гость».

Жуковский с друзьями взяли на себя продолжение издания «Современника», - вскоре этим единолично занялся Плетнев; Жуковский же добился печатания полного собрания сочинений Пушкина, начатого в 1838 году. С февраля 1837 года многие свои письма Жуковский запечатывал перстнем Пушкина, снятым с уже мертвого тела. Этот перстень-печатка был воспет в стихотворении «Талисман».

Поэт Василий Андреевич Жуковский

«Ундина»

Интерес к прозаической повести немецкого романтика Фридриха Ламотта-Фуке «Ундина» возник у Жуковского еще в 1816 году, но тогда он пытался переводить прозой и быстро оставил это занятие. Только в 1831 году он вернулся к повести, начав примечательный эксперимент поэтического перевода прозаического текста. Работа затянулась, и опубликована жуковская «Ундина» была уже в 1837 году.

По значению в эволюции Жуковского-поэта «Ундину» можно соотнести со «старинной повестью» в двух балладах «Двенадцать спящих дев» - вольной переработкой романа Х.-Г. Шписса. Однако это - прежде всего балладная идиллия, в которой повествовательное начало едва намечено, а сюжет существенно переработан и русифицирован. Таким образом, «Двенадцать спящих дев» вполне возможно поставить в один ряд с балладами «Людмила» и «Светлана».

Жуковский точно передал содержание повести Ламотт-Фуке, сохранил все коллизии и атмосферу действия. Однако задача, стоящая перед поэтом, радикально поменялась: Жуковский последовательно выявлял принципы эпического повествования, заложенные в ней. Поэтика оригинала определялась ее стилизацией под средневековую сказку, в первую очередь - нарочитостью в передаче наивного мировосприятия героев, опрощения языка. Жуковского привлек к повести синтез фантастики и реальности, острота действия, возможности для пейзажных зарисовок, то есть то, что соотносилось с балладным миром самого поэта. Приступив к переложению «Ундины» в конце 1832 года, Жуковский закончил три первых главы в течение месяца, при том, что экспериментировал и с другими произведениями. Результатом стала законченная работа, основанная на новой установке: Жуковского влекла стихия стихотворного эпоса. Гекзаметр способствует особой размеренности, плавности рассказа, что позволило подчеркивать установку на повествовательность во всем тексте. Только в одной второй главе использовано около 30 форм глаголов говорения. «Бурлящая водная стихия материализуется в потоке глаголов». В оригинале у Фуке практически нет деепричастных оборотов, у Жуковского их только в первой главе более 30 на 169 стихов. Все это позволяет добиться подвижности картины, выявить нюансы общего события.

Жуковский более последовательно, чем Фуке, раскрыл в «Ундине» восприятие целостности бытия. Единство мироощущения, «магию настроения» почувствовали первые читатели повести. А. И. Герцен, прочитав «Ундину» в июне 1837 года, написал Н. А. Захарьиной: «Как хорош, как юн его гений!». М. Цветаева и А. Блок связывали с «Ундиной» настроение «нравственного освежения».

Путешествие по России

После смерти Пушкина, как свидетельствовали современники, Жуковский стал «грустнее» и, как сам говорил, «старее». В доставшейся ему незаполненной записной книжке А. С. Пушкина он переписал стихотворное введение к «Ундине», а также гекзаметрическое описание последних дней поэта - переложение собственного письма С. Л. Пушкину. Весной к Василию Андреевичу обратился К. П. Брюллов, который хотел выкупить Т. Шевченко из крепостной зависимости. Разговор на эту тему состоялся 2 апреля, тогда же Брюллов начал портрет Жуковского. В апреле и Н. В. Гоголь прислал отчаянное письмо из Рима, где работал над «Мертвыми душами» и пребывал в обстановке безденежья. Жуковский сумел выхлопотать для него персональное пособие от имени государя, хотя Николай Павлович еще не остыл после откровенно-резкого письма о судьбе Пушкина, адресованного Бенкендорфу.

На 27 апреля 1837 года был назначен отъезд в обзорное путешествие по России наследника-цесаревича, одним из сопровождающих которого был и Жуковский. Петербург, однако, покинули только 3 мая, путешествие продлилось до 17 декабря. Настроение наставника было пессимистическим, императрице он писал, что «мы слишком скоро едем, имеем слишком много предметов для обозрения, и путь наш слишком определен; не будет ни свободы, ни досуга, а от этого часто и желания заняться, как следует, тем, что представится нашему любопытству».

В Вятке на него огромное впечатление произвел А. И. Герцен (служивший гидом по городу), которого он пообещал перевести в Петербург. Следующей точкой путешествия были промышленные центры Урала - Екатеринбург, Невьянск и Тагил. Оттуда 31 мая свита наследника направилась в Сибирь, через Тюмень добравшись до Тобольска. Несмотря на крайнюю плотность программы, Жуковский сумел найти и зарисовать место гибели Ермака и познакомился с местным стихотворцем Е. Милькеевым. Побывал у Жуковского и П. П. Ершов, который посещал когда-то его петербургские субботы.

Обратный путь вел через Урал на юг - на Курган через Ялуторовск. Там на поселении располагались шестеро декабристов, в том числе его давний друг Якушкин и сын белевского приятеля - Черкасов. Встретиться им не удалось, поскольку кучер Жуковского сбил по пути женщину, и пока Василий Андреевич доставил ее на ближайшую почтовую станцию и заботился о нее излечении, он безнадежно отстал от великокняжеского поезда и не решился опоздать еще раз. Позднее он осуждал свою нерешительность. С декабристами он увиделся в Кургане на Троицын день, 6 июня. Наследника разместили в доме как раз напротив жилища ссыльного Нарышкина.

По пути в Златоуст Жуковский отправил императору ходатайство о судьбе декабристов. Ответ пришел через фельдъегеря уже в Симбирске 23 июня: некоторым помещенным в Тобольской губернии декабристам было разрешено поступить в Кавказский корпус - рядовыми. Императрицу Жуковский отдельно просил за жену Нарышкина - бывшую фрейлину, добровольно последовавшую за мужем, и семьи других декабристов.

При посещении Тулы Жуковскому дали 10-дневную отлучку для посещения Белева, где он встречался с Е. А. Протасовой и А. П. Елагиной. Последняя 16 июля устроила грандиозное торжество (деньги собирали по подписке), на котором Жуковского увенчали серебряным венком.

24 июля свита была в Москве. Жуковский нанес несколько визитов, слушал цыган у графа Потемкина, а 25-го с Алексеем Тургеневым отправился на Воробьевы горы - на этюды, несмотря на плохую погоду. 3 августа в Сокольниках московские литераторы устроили праздник в честь Жуковского, шеф-поваром выступал бывший повар Василия Пушкина - Влас («Блез», как его называл покойный хозяин). Присутствовали Шевырев, Аксаков, Загоскин, Нащокин, Денис Давыдов, Баратынский, Погодин. Далее путешествие продолжалось в южном направлении. Поскольку в Вознесенске предстояли большие маневры, Жуковский отправился в Одессу, а оттуда - в Крым. Одесса, в которой его гидом была А. П. Зонтаг, ему не понравилась, и пробыв в городе всего 5 дней, он по суше отбыл в Николаев. Перекоп Жуковский пересек 2 сентября. 7 сентября он побывал в Никитском ботаническом саду и в Ялте, посетил и Алупку, где для графа Воронцова строили дворец. 5 октября, переболев в Екатеринославе, Жуковский прибыл в Киев.

По пути в Москву он посетил Воронеж, где встречался с А. Кольцовым. В Туле из газет он узнал о кончине И. И. Дмитриева. Из путешествия Жуковский вернулся прямо на пожар Зимнего дворца.

Заграничное путешествие с наследником-цесаревичем

Во второй половине января 1838 года состоялось знакомство Жуковского с М. Ю. Лермонтовым, только что возвращенным из кавказской ссылки. Во втором номере за 1837 год в «Современнике» было опубликовано его «Бородино». При личном знакомстве Жуковский подарил поэту экземпляр «Ундины» с дарственной надписью.

2 февраля 1838 года было отпраздновано 70 лет со дня рождения и 50-летие литературной деятельности Ивана Андреевича Крылова. Торжественный обед, на котором присутствовало более 300 гостей, был дан в зале Дворянского собрания. Жуковский произнес речь, которая вызвала неудовольствие министра народного просвещения С. С. Уварова, также присутствовавшего на торжестве. В речи, произнесенной от имени всей России, Жуковский говорил о покойном И. И. Дмитриеве - предшественнике Крылова, и о Пушкине - великом гении русской литературы.

В апреле, наконец, решился вопрос о Тарасе Шевченко, дело которого затянулось почти на год из-за отсутствия Жуковского. Чтобы добыть 2500 рублей, которые владелец запросил за Шевченко, в Аничковом дворце была устроена лотерея с портретом самого Жуковского работы Брюллова. Царское семейство внесло 1000 рублей, остальные деньги обеспечили Жуковский и Брюллов. Отпускная была подписана 22 апреля 1838 года. В эти же дни Василий Андреевич сдал все бумаги Пушкина в государственную опеку; благодаря его хлопотам в один год вышли в свет 8 томов собрания сочинений поэта. 3 мая, после обеда у Виельгорских, Жуковский в очередной раз отправился в Европу.

До 24 мая свита наследника-цесаревича находилась в Берлине. Жуковский воспользовался этим для общения с художниками, в том числе скульптором Раухом и живописцем Крюгером; последний сделал литографированный портрет Василия Андреевича, продаваемый через книжные лавки Смирдина.

27 мая начался визит наследника в Швецию; Александр Николаевич сопровождал своего отца во время официального визита. Стокгольмский дневник Жуковского был очень краток. В это время он стал манкировать своими обязанностями наставника, за что, впрочем, императорское семейство не было на него в претензии. После Швеции маршрут путешественника только периодически был связан с поездкой наследника. Посетив Упсалу, Жуковский отправился в Копенгаген. 22-го июня через Геттинген (здесь состоялась беседа с историком Геереном), Кассель и Марбург он прибыл во Франкфурт-на-Майне, где встретил А. Тургенева. До 25 августа он жил в Эмсе, а затем совершил поездку в Веймар, несколько раз посетив дом Гете. Его сопровождал канцлер Мюллер, занимавшийся изданием сочинений Гете и написанием его биографии.

Следующим этапом стало путешествие по Италии. 1 октября Жуковский остановился в Комо и занялся изучением итальянского языка, что не мешало поездкам по озерам. В Комо его навестил Ф. И. Тютчев, жена которого скончалась, так и не оправившись после кораблекрушения по пути в Германию.

С 22 по 29 октября они вместе обозревали Милан, гидом им служил астроном Фризиани. По рекомендации Фризиани русских поэтов принял нелюдимый А. Мандзони, их беседа продлилась около двух часов; сам Жуковский писал, что это «как в старину подобные минуты с Карамзиным». Далее Тютчев вернулся по делам службы в Турин, а Жуковский через Кремону отправился в Венецию. 22 ноября он двинулся далее, обозрев в деревне Аркуа дом, в котором прошли последние годы жизни Петрарки. 25 ноября - 1 декабря Жуковский посвятил художественным коллекциям Флоренции.

Однако главной его целью оставался Рим. Прибыв в Вечный город 4 декабря, Жуковский сразу отправил записку Гоголю. Город они исследовали втроем с Шевыревым, о чем сообщала Вяземскому Д. Фикельмон. Жуковский вернулся в свиту великого князя, занимаясь вместе с ним обозрением работ русской художественной колонии в Риме и оформив ряд заказов для поддержки художников. 10 декабря вместе с Гоголем Василий Андреевич посетил мастерскую А. Иванова, увидев полностью подмалеванное полотно «Явление Христа народу». Жуковский настоял, чтобы и это полотно великий князь оставил за собой, художнику была назначена пенсия. Иванов подарил Жуковскому три рисунка, именно ему было поручено приобрести у русских художников несколько картин для великого князя. Это вызвало ажиотаж - в Риме в тот год находились 30 русских художников. С 18 по 25 декабря Жуковский и Гоголь активно занимались этюдами, а 1 января 1839 года отправились вместе в Тиволи, на виллу Адриана, вторично навестив ее 7-го. С Гоголем они ходили и к старому академику Камуччини.

1 февраля 1839 года великий князь покинул Рим, но Жуковский «по обыкновению» опоздал. В Турине он ежедневно общался с Тютчевым, который тогда замещал российского посланника. Из Италии Василий Андреевич отправился в Вену.

Далее Жуковский посетил Штутгарт и Карлсруэ. Свита цесаревича двигалась по Рейну и 20 марта прибыла в Роттердам и в тот же день - в Гаагу. В Голландии поэт провел около месяца, интересуясь как голландской живописью, так и пребыванием в этой стране Петра Великого. В Заандаме в царском домике Жуковский написал на стене посвятительное стихотворение, оканчивающееся строкой: «Здесь родилась великая Россия».

Далее на пароходе отправились в Англию. После поездки на скачки в Эпсом, где Жуковский много рисовал жокеев, он посетил Итонский колледж и нашел там на мраморной мемориальной доске имя Томаса Грея. Его надгробие в Сток-Поджс было украшено каменным саркофагом, который Василий Андреевич также зарисовал. Уже в Петербурге он закончил второй вариант перевода «Сельского кладбища» Грея трехстопным дактилем.

Из Англии великий князь вернулся в Гаагу, откуда отправился в Дюссельдорф. Жуковский последовал к Тургеневу и Рейтерну во Франкфурт. 7 июня он прибыл в Виллингсгаузен. 9 июня вместе с Рейтерном Жуковский отправился в Берлин, а далее через Штеттин был военным пароходом вместе со свитой наследника доставлен в Петергоф.

На август 1839 года были намечены грандиозные торжества на Бородинском поле, несмотря на то, что дата не была круглой. Праздничный цикл начался освящением на Пасху восстановленного после пожара Зимнего дворца и закончился закладкой в Москве 18 сентября Храма Христа Спасителя.

1839 год оказывался выгодным для чествования побед русских войск: отмечалось 100-летие взятия Хотина, 25-летний юбилей со дня входа русских войск в Париж и т. д. В Бородино Жуковский прибыл, по-видимому, 25 августа, а 26-го состоялось торжественное открытие памятника, при котором многие участники читали «Певца во стане русских воинов». Уже 27 августа поэт отбыл в Москву, сочинив по дороге стихотворение «Бородинская годовщина». Стихотворение «Бородинская годовщина» посвящено идее примирения и констатирует наступление окончательно мирного времени, одновременно содержа интенцию к пушкинскому произведению. Пробыв на торжествах только один день, Жуковский написал письмо наследнику-цесаревичу, которое закончил напоминанием о том, что «человек во всяком сане есть главное».

С 1 сентября Жуковский пребывал в официальном отпуске, но продолжал жить в кремлевской квартире. Каждый день он бывал в салоне Елагиных, где общался практически со всеми представителями литературной Москвы. В середине месяца он отбыл к Мойеру и Протасовой в Чернь, где прожил до 3 октября. Вернувшись 6 октября в Москву, он застал там Гоголя и слушал чтение «Мертвых душ». Уже через три дня Василий Андреевич отправился в Петербург; вскоре туда приехал Гоголь и остановился у поэта. Общался Жуковский и с Лермонтовым, в дневнике отмечено чтение «Мцыри», были ему известны и новеллы «Бэла» и «Фаталист», тогда еще не опубликованные.

В феврале Жуковский вновь был назначен сопровождающим великого князя в Дармштадт, где он должен был давать уроки русского языка Марии Гессенской - невесте наследника престола. За неделю до отъезда он сдал цензору А. В. Никитенко три тома сочинений Пушкина - дополнение к семи, изданным ранее, и 5 марта отбыл в Варшаву, где навестил сестру Пушкина - О. С. Павлищеву. Далее он ехал через Дрезден, Берлин, Виттенберг и Веймар. В веймарском театре давали «Орлеанскую деву» Шиллера, что было особо отмечено в дневнике. 30 марта в Ханау Жуковский встретился с Рейтерном и его дочерью Елизаветой, но пока у него не было времени на тесное общение. Занятия с принцессой в Дармштадте шли весь апрель и половину мая.

Находясь с 17 мая в отпуске в Эмсе, он написал императору прошение об отставке и отдал его лично в руки Николая Павловича, находившегося в европейском турне - в связи с женитьбой.

Вместо пенсии Жуковский просил единовременного займа для обзаведения хозяйством и права на трехлетнее пребывание за границей. В отставку он отправлен не был, ему предоставили двухмесячный отпуск, но просьба о займе (при отказе от пенсии) была сочтена «безмерной». В ответ поэт написал резкое письмо, даже без обязательных этикетных форм, и оно было подписано просто «Жуковский». Тем не менее заем дан так и не был.

16 апреля 1841 года, в день бракосочетания наследника престола, Жуковский был произведен в тайные советники и назначен состоящим при цесаревиче. В этой почетной должности Жуковский числился до конца жизни. Жуковскому была назначена пенсия.

«Одиссея»

Эволюция Жуковского-поэта в этот период шла в направлении, заложенном еще в 1830-е годы - в изучении образцов эпоса. Важнейшим этапом на пути поэтической реализации собственной концепции эпоса для Жуковского стал «Наль и Дамаянти» - отрывок из древнеиндийского эпоса «Махабхарата». Он использовал переложения Ф. Рюккерта и академические переводы. А. Янушкевич делает вывод, согласно которому использование языка-посредника свидетельствовало, что восточный эпос для Жуковского не имел самодостаточного значения: он следовал и европейской, и русской традиции использования ориентализма для гуманистической проповеди. В «Нале и Дамаянти» Жуковский пытался с максимальной полнотой выявить этический пафос. Для этого служит и мотив длительного странствия, по ходу которого открываются человеческие муки. В свою очередь, страдания героев в драматической ситуации, в которую они поставлены, есть важнейшее средство выявления человечности. А. Янушкевич утверждал, что в переложении Жуковского впервые была убедительно заявлена тема возрождения, очищения, воскресения через страдание как содержательная основа эпоса.

С 1842 года Жуковский стал интенсивно заниматься переводом «Одиссеи». Он консультировался с дюссельдорфским эллинистом Грасгофом, который переписал ему весь греческий текст, проставив под каждым греческим словом немецкое с разъяснением грамматического смысла оригинала. Однако это был лишь фундамент всей работы: истинным прологом к переводу была именно переработка восточных сказаний с их мотивами супружеской верности, трагических отношений отца и сына, неузнавания и странствий. Именно поэтому античный эпос под пером Жуковского не принял облика патриархальной утопии.

Более того, именно в 1840-е годы вопрос о форме эпоса, а также о возможности и границах перевода Гомера сделался одним из самых актуальных для русской литературы; суждения по этому вопросу оставили К. Аксаков, Белинский, Гоголь и Чаадаев, и только что вступавшие в литературу Островский, Достоевский, И. Тургенев и Гончаров. Объяснялось это общей тенденцией освоения в русской литературе эпических форм повествования, что и определяло интерес к «первообразу» эпической поэзии. На практике первостепенным для писателей и критиков был интерес к охвату материала, приемам его обобщения, отображения и соотношениях духовной сферы и бытовой, принципы повествования.

К 1843 году отношения Жуковского и императорской семьи настолько осложнились, что он был вынужден лично встретиться с Александром Николаевичем в Дармштадте. Беседа, вероятно, была не из приятных; в декабре Василий Андреевич написал цесаревичу подробное разъяснение о сути своей жизни и деятельности за границей. В Петербурге ходили слухи об эмиграции поэта; Жуковский не решился напомнить о разрешении Николая I на бессрочное пребывание за рубежом.

В конце 1844 года он уехал в Париж. Там он написал целый ряд стихотворных произведений - все белым пятистопным ямбом: «Выбор креста», повесть (из Шамиссо); «Повесть об Иосифе Прекрасном»; три сказки - «Кот в сапогах», «Тюльпанное дерево» и «Сказка о Иване-царевиче и Сером Волке». Сказки были отосланы в Петербург для «Современника», в котором они и вышли в следующем году.

Для своих детей Жуковский в 1844-1845 годах выполнил и перевод Нового Завета на русский язык. Для широкой публики он стал известен после берлинской публикации 1895 года, научное издание в России последовало только в 2012 году.

Главным содержанием 1845 года стало очередное ухудшение отношений Жуковского с императорским семейством и вопрос о возвращении на Родину. 18(30) июня 1845 года поэту прислали браслет - подарок от императрицы, причем не было никаких разъяснений по этому поводу ни от Романовых, ни от их секретаря. Судя по переписке, Жуковского нервировала эта ситуация: в конце года даже наследник заявил, что подозревает, что его бывший наставник останется за границей навсегда. Это вызывало при дворе и обвинения в непатриотическом поведении. Впрочем, в январе 1846 года поэту было дано официальное разрешение оставаться за границей до 1847 года. В своих письмах Жуковский обязывался сообщать наследнику о западноевропейской жизни, как он сам выразился, стать «шпионом не лиц, а времени».

В июне 1845 года с Жуковским связался сосланный в Курган декабрист Александр Бригген, который перевел с латыни «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря. Жуковский купил у него рукопись за 2500 рублей, в надежде окупить издание, и всячески призывал его переводить античных историков. Хотя Дубельт издание одобрил, оно так и не получилось. Жуковский твердо решил вернуться в Россию в 1846 году.

В начале 1846 года Жуковский начал перевод поэмы Рюккерта «Рустем и Зораб», основанной на одном из сюжетов «Шахнаме». Исторические события, важные для поэтики Фирдоуси, были отставлены на задний план, на первое место выходит воля и устремления индивида. По А. Янушкевичу, «личностное начало, сшибка характеров торжествует в этом романтическом варианте эпоса». При этом Жуковский не стремился к модернизации событий, к сюжетному заострению, о чем в переписке сожалел Вяземский.

Начавшаяся в 1848 году революция была воспринята Жуковским как стихийное бедствие. Он много писал друзьям (в том числе Гоголю), но и Романовым. Отрывок одного из его писем Александру Николаевичу под названием «Письмо Русского из Франкфурта» было по приказу цесаревича опубликовано 12 марта. Теперь правительство было заинтересовано в пребывании Жуковского за границей ради его статуса «истинного русского патриота».

Жуковский стремился спастись от революции в России, но на сей раз не смог туда попасть из-за холерной эпидемии. После уличных боев во Франкфурте 17 сентября Жуковский стал мрачен, писал о смерти и более не верил, что вернется на Родину. Когда ситуация в Бадене, где лечились Жуковский с женой, стала спокойнее, в октябре он вернулся к переводу «Одиссеи», прервавшемуся на конце XIII песни.

66-й день рождения Жуковского 29 января 1849 года был отпразднован в Петербурге в его отсутствие. Организатором торжеств был Вяземский, собралось около 80 гостей, были прочитаны стихи Вяземского, посвященные юбиляру. Самому Василию Андреевичу отправили подробный протокол праздника с подписями всех гостей. Юбиляр был недоволен, и писал, что это торжество «похоже на поминки». К тому времени стали выходить первые рецензии на опубликованную часть перевода «Одиссеи».

Не все они были доброжелательными, главной причиной критики стала субъективность перевода. Обозреватель «Отечественных записок» прямо писал, что от «настоящего перевода "Одиссеи" нужно было ожидать, даже не читая его, что это будет скорее "Одиссея" Жуковского, чем Гомерова "Одиссея", переведенная Жуковским». Субъективность перевода связывалась с романтической природой творчества поэта.

В мае 1849 года революционные события захлестнули и Баден-Баден, семейству Жуковского пришлось бежать в Страсбург.

В это время поменялись политические взгляды Жуковского: он принял манифест Николая I от 26 апреля (8 мая) 1849 года о начале Венгерского похода и считал возможным вмешательство России в дела Европы. В августе 1849 года Жуковский отправился в Варшаву для личного свидания с Николаем I, который готовился встретить возвращавшиеся в Россию войска. При личном свидании император подтвердил дарованное в 1841 году право на неограниченное пребывание за границей. Пожалование ордена Белого Орла, рескрипт о котором Жуковский просил опубликовать, также подтверждало высокий статус поэта при дворе, несмотря на его проживание за границей.

«Илиада»

С сентября 1849 года Жуковский стал думать о переводе «Илиады», тем более, что после многих лет работы над «Одиссеей» он стал в состоянии читать по-гречески. Среди вариантов, которые он рассматривал в тот период, была и идея «улучшить» перевод Гнедича, отобрав из него уместные строки, а неудачные, с точки зрения Жуковского, перевести заново. Он все-таки заказал К. Грасгофу пословный перевод всего текста, аналогичный подстрочнику «Одиссеи», но на этот труд требовалось не менее двух лет.

2 (14) октября в Баден-Бадене началась работа, причем со второй песни, которая представлялась наиболее сложной, как писал Жуковский Гоголю. В среднем, он переводил до 20 стихов в день; «каталог кораблей» был готов ко 2 (14) ноября.

Первая песнь после перерыва была готова к сентябрю 1850 года. Этой работе Жуковский придавал такое значение, что даже писал П. А. Плетневу, что если ему не удастся завершить «Илиаду», то не имеет смысла перепечатывать и «Одиссею».

Жуковский своими переводами преследовал масштабную цель. «Одиссея» и «Илиада» должны были стать воссозданием целостного образа Античности, увиденного через призму романтической культуры. В одном из писем П. А. Вяземскому он так характеризовал гомеровский мир: «это беспрестанная идиллия, описание, простой быт семейный в хижине пастуха, с которым весьма мало разнится и быт во дворце царском, описание нравов простых, часто грубых, все это имеет несказанную прелесть». В этом смысле можно считать, что гомеровские переводы выросли из идиллий Жуковского, особенно не понятого современниками «Овсяного киселя», пафос которых определялся нераздельным потоком человеческой жизни, согласованного с природной действительностью. Соответственно, гомеровский мир осмысливался Жуковским как дом европейской культуры, из которого она вышла в глубокой древности и куда должна возвратиться, потеряв глубинные духовные основы. В этом отношении перевод «Одиссеи» и «Илиады» являлся утопическим проектом, призванным на новых основаниях перестроить современную Жуковскому литературу, а в перспективе и всю культуру, соединив духовный опыт новой Европы и Древнего мира.

Освобождение Гроба Господня и Иерусалима

На рубеже 1849-1850 годов мысли Жуковского занимал еще один утопический проект - внешнеполитический. Он был изложен Жуковским в письмах к великим князьям Александру и Константину Николаевичам, но никогда не был отрефлексирован в качестве единого текста или печатной статьи. Предложение его (освобождение Гроба Господня и Иерусалима из-под власти турок) не было оригинальным, но было новым в единственном отношении: Иерусалим должен перейти под контроль христианской европейской армии исключительно мирным, бескровным путем. Т. Гузаиров полагал, что поэт, по сути, предложил вариант урегулирования назревавшего конфликта, который привел к Крымской войне.

Однако в силу особенностей мышления Жуковский представил проект в идеально-художественном ключе. Хотя еще в начале 1840-х годов он отвергал внешнюю экспансию России и призывал Николая I урегулировать внутренние проблемы, после революционного взрыва 1848-1849 годов Жуковский стал проповедовать идею преобразования современного бездуховного мира в христианский. Только подлинная вера способна восстановить порушенный Иерусалим-Европу. Миссия христианских государств - и в первую очередь России - в освобождении не Константинополя, а Иерусалима и храма Гроба Господня.

Успех Венгерского похода русской армии подтолкнул Жуковского к идее мирной христианской войны. В своих письмах 1840-х годов Жуковский подчеркивал, что Николай I остался единственным государем, сохранившим в революционное время священный ореол монарха. Это должно было поставить его во главе миссии по освобождению Гроба Господня.

Литературным измерением этого проекта стала последняя поэма Жуковского - «Агасвер». Она так и осталась неоконченной. Поэт именовал ее своей «лебединой песнью». С одной стороны, история Вечного Жида была очень хорошо разработана в европейской романтической литературе, с другой - это было закономерным продолжением размышлений об Одиссее человеческого духа.

Действие поэмы начиналось от казни Христа и затем переносилось в современность: с Агасвером встречается Наполеон. Исповедь Агасвера великому завоевателю и составляет содержание поэмы. Причину разрушения Иерусалима Жуковский связывал с отвержением Христа народом Израиля. Сюжет поэмы - это поиск Агасвером смерти, который оказывается путем к вере во Христа. Агасвер постоянно возвращается в Иерусалим, а описание разрушенного пожаром города напоминало созданный Жуковским в письмах образ Европы. Тем самым священная и литературно-романтическая история прямо соотносились с современностью и ее задачами.

Василий Андреевич Жуковский

Жуковский и смертная казнь

Одна из своеобразных тем в мировоззрении Жуковского, которая позволяет понять его религиозные взгляды, - вопрос о смертной казни. Отдельно он был рассмотрен в статье «О смертной казни», основанной на письме наследнику-цесаревичу от 4 января 1850 года. Поводом для письма стала казнь в Лондоне в предыдущем году супругов Марии и Фредерика Меннинг за убийство с целью грабежа; приговор вызвал бурные дискуссии по всей Европе. Главная идея Жуковского весьма сурова: смертная казнь - это институт, установленный самим Богом, поэтому ее следует не отменять, а преобразовать в таинство, всеобщий «акт любви христианской». Столь противоречащее христианской морали заявление не было принято современниками и вызвало острую критику.

В балладах, созданных до начала 1830-х годов, Василий Андреевич впервые глубоко и по-разному разрабатывал тему наказания - спасения «преступника». Однако глубинный переворот произвели в его сознании дискуссии вокруг смертной казни в Пруссии в 1847 году и проект Фридриха-Вильгельма IV. Это был непосредственный источник, откуда Жуковский воспринял идею казни как религиозного ритуала. Основные тезисы королевского проекта и письма поэта совпадали: публичная казнь должна быть отменена, но исполнение ритуала, осуществляемое за закрытыми дверями, совершается при колокольном звоне, а у стен темницы толпа должна ожидать вестей о смерти преступника.

В статье 1848 года о «Фаусте» Гете Жуковский провозгласил эшафот святым местом, поскольку оттуда душа грешника сразу переходит милосердному Богу. Причиной же, по которой Жуковский решился объявить свои идеи наследнику, стала казнь петрашевцев. И. Виницкий при этом не учитывал, насколько на Жуковского повлияла судьба декабристов. Казнь декабристов 13 июля 1826 года произвела огромное впечатление на Жуковского, а поведение С. Муравьева в его последнюю минуту показало Василию Андреевичу, что смерть может быть благом для казнимого и должна быть исполнена «с милосердием». Поведение декабристов на эшафоте отличалось смирением и религиозным чувством - эти черты впоследствии стали лейтмотивами в рассуждениях поэта о спасительном влиянии наказания на душу преступника и были выражены в записке об амнистии.

В статье «О смертной казни» отчетливо прослеживались идеи Жуковского о причастии. В основе его опубликованных рассуждений, которые присутствовали и в дневниковых записях, Т. Гузаиров выделил следующую схему: разбойник - казнь - благость - таинство - очищение. Иными словами, Жуковский перенес вопрос о смертной казни из юридической плоскости в религиозную.

Речь шла о способе, посредством которого преступник, не имеющий перед казнью времени на духовные поиски, мог бы в кратчайший срок обратиться к вере. Из этого проистекало осуждение публичной казни, которая становилась «занимательной трагедией» для собравшихся и уничтожала спасительное действие на душу преступника в его последнюю минуту. Жуковский настаивал, что народ должен молиться за душу преступника, а ожидание известий о казни должно сопровождаться молитвенным песнопением, которое «не прежде умолкнет, как в минуту его смерти».

Наследие Жуковского

Жуковский признается в литературоведении крупнейшим писателем, подготовившим возможность переворота, осуществленного в русской поэзии А. С. Пушкиным. Он считается духовным и поэтическим наставником Пушкина.

Почти все произведения Жуковского, за отдельными исключениями, - либо переводы, либо переработки иностранных источников. П. А. Катенин охарактеризовал это как «отсутствие изобретения». В ранний период своего творчества Жуковский даже собственные лирические стихотворения нередко писал на основе перевода и переработки стихотворений других поэтов. Он сам это отлично сознавал и писал Гоголю 6 февраля 1848 года: «Я часто замечал, что у меня наиболее светлых мыслей тогда, как их надобно импровизировать в выражение или в дополнение чужих мыслей. Мой ум - как огниво, которым надобно ударить об кремень, чтоб из него выскочила искра. Это вообще характер моего авторского творчества; у меня почти все или чужое или по поводу чужого, и все однако мое».

Психологизм поэзии Жуковского являлся выражением его романтизма как нового индивидуалистического мировоззрения. Современники ощущали поэзию Жуковского как начало нового периода в развитии русской литературы, считая именно Жуковского первым русским романтиком.

Белинский говорил: «Жуковский, - этот литературный Коломб Руси, открывший ей Америку романтизма в поэзии, по-видимому, действовал как продолжатель дела Карамзина, как его сподвижник, тогда как в самом-то деле он создал свой период литературы, который не имел ничего общего с карамзинским… Жуковский внес романтический элемент в русскую поэзию: вот его великое дело, его великий подвиг».

Данную позицию разделяли и литературоведы последующих поколений.

Как реформатор поэзии, Жуковский внес множество новшеств в русскую метрику, впервые введя в поэзию на русском языке амфибрахий, различные сочетания разностопных ямбов. Насмешки современников (в том числе пародию А. С. Пушкина) вызвали его белые пятистопные ямбы со свободной цезурой. Впрочем, с середины 1820-х годов Пушкин сам стал пользоваться белым стихом, выдерживая, однако, классические цезуры. Жуковский же смог окончательно преодолеть предубеждение современников перед гекзаметром, он разрабатывал особый повествовательный стих, который сам именовал «сказочным гекзаметром». Размер этот был воспринят в немецкой романтической поэзии. С 1810-х годов в поэзии Германии гекзаметр стал ступенью к разработке повествовательного стиха, и такую же роль он сыграл в творчестве Жуковского.

Наследие Жуковского как оригинального поэта-романтика и переводчика оказалось востребовано всей последующей русской культурой от Пушкина до символистов, Цветаевой и Пастернака.

Смерть Василия Жуковского

Помимо литературных дел, Жуковский много внимания уделял занятиям со своей дочерью Александрой (которую именовал в письмах «гениальной») и сетовал на то, что все свои педагогические работы отослал в Петербург в надежде на возвращение в Россию. Постепенно он начинал занятия с пятилетним сыном Павлом, в котором видел себя в молодости. Для одной только наглядной азбуки он акварелью написал более 500 картинок. П. А. Плетнев, которому поэт чаще всего писал, не одобрял его занятий, особенно того, что Жуковский затеял создать начальный курс обучения детей, чтобы родители могли им пользоваться без помощи учителей. Плетнев полагал, что гораздо полезнее было бы начать писание мемуаров: «высший же ваш талант как поэта и вообще как писателя есть исключительно ваше назначение». Однако в ответном письме Жуковский отказался от мемуаров в достаточно резкой форме. В то же время он сожалел, что нерегулярно вел дневник - «много прошедшего для меня исчезло, как небывалое».

С начала 1851 года Жуковский ослеп на один глаз и по нескольку часов проводил в темной комнате. В темноте он провел и свой 68-й день рождения. Мечты о возвращении в Россию не оставляли его, в этом его активно поддерживали Гоголь, Чаадаев, Елагина. Василий Андреевич вернулся к идее обосноваться в Дерпте, куда в мае переехал Зейдлиц. Свой маршрут Жуковский сообщил А. П. Елагиной в письме от 29 июня, наметив выезд из Бадена на 14 июля; в том же письме он просил всех своих близких собраться в Москве. Однако за два дня до отъезда у поэта сильно воспалился глаз, и переезд был отложен до следующего года. С этого периода переписка с Елагиной шла по-французски, чтобы Елизавета Евграфовна могла читать вслух.

С 8 июля интенсивно шла работа над «Агасвером» при помощи камердинера, который мог перечитывать написанное по-русски.

Болезни одолевали Жуковского, он просил Вяземского переехать к нему в Баден до весны. Последний подъем активности выразился в стихотворении «Царскосельский лебедь». Сильнейший удар нанесли Жуковскому известия о смерти Гоголя и уничтожении им второго тома «Мертвых душ». После этого Василий Андреевич уже не вставал.

Жуковский скончался 12 апреля 1852 года в 1 час 37 минут ночи в присутствии камердинера Василия. Похоронили его на загородном кладбище, в особом склепе, украшенном строками его стихотворения «О милых спутниках, которые сей свет присутствием своим животворили, не говори с тоской их нет, а с благодарностию были». В августе того же года тело кремировали, а позже слуга Даниил Гольдберг перевез прах Жуковского в Петербург, повторные похороны прошли 29 августа в Александро-Невской лавре. На церемонии присутствовали П. А. Плетнев, Ф. И. Тютчев и А. П. Елагина. Жуковского похоронили близ могил И. Козлова и Н. Карамзина.

При жизни было издано пять собраний сочинений Жуковского, которые в первую очередь были изданиями его стихотворений. Каждое из них отражало авторскую волю на определенном этапе его творческого развития и никогда не включало всего корпуса созданных им произведений. В посмертное седьмое издание 1878 года П. А. Ефремов включил более 300 писем; на рубеже веков увидели свет дневники Жуковского и его переписка с А. Тургеневым.

В 1902 году было издано 12-томное «Полное собрание сочинений» под редакцией А. С. Архангельского. В этом издании также не был представлен весь корпус стихотворных текстов, художественная проза публиковалась выборочно, а переписка и дневники - с большими купюрами.

В послереволюционную эпоху репутации Жуковского сильно повредил его статус царедворца; только в 1939 году в большой серии «Библиотеки поэта» увидел свет двухтомник стихотворений под редакцией и с комментариями Ц. Вольпе.

В 1959-1960 и 1980 годах были опубликованы, соответственно, четырех- и трехтомное собрание избранных произведений, сгруппированные по жанрово-хронологическому принципу. С 1970-х годов главным центром исследований наследия Жуковского стала кафедра русской литературы Томского университета, ее специалисты опубликовали трехтомное исследование маргиналий на книгах из личной библиотеки («Библиотека Жуковского», 1978-1988), монографии и учебные пособия.

Именем Жуковского названы улицы во многих городах России и странах бывшего СССР. Поэту установлены памятники в Санкт-Петербурге, усадьбе Остафьево, Баден-Бадене и в других местах.

Именем В. А. Жуковского в 1936 г. была названа улица Воронежа. В октябре 1969 г. на доме, где Жуковский встречался с А. В. Кольцовым, была установлена мемориальная доска.

В городе Белев Тульской области функционирует художественно-краеведческий музей им. В.А. Жуковского. Музей основан 1 сентября 1910 г. С середины 1911 года - как земский научно-образовательный и художественный музей. Первым попечителем и организатором музея был сын поэта В.А. Жуковского художник П.В. Жуковский.

Работы над созданием памятника в Санкт-Петербурге начались в 1883 году, в год столетия со дня рождения Жуковского. Расходы на его создание взял на себя друг поэта - врач К. К. Зейдлиц. Авторы памятника - архитектор А. С. Лыткин и скульптор В. П. Крейтан. Бюст отлит из бронзы, а сам постамент - из финляндского гранита красного цвета. Памятник был открыт 4 июня 1887 года.

В Остафьеве памятник Жуковскому открыт графом С. Д. Шереметевым в 1913 году. Автор - академик Н. З. Панов. Все бронзовые элементы отлиты в петербургской мастерской Гвидо Нелли.

12 июня 2011 года в Баден-Бадене был открыт памятник В. А. Жуковскому. Памятник создан скульптором А. Н. Бургановым.

14 февраля 2014 года бюст поэту установлен во дворе учебного корпуса № 1 Тульского государственного университета им. Л. Н. Толстого. Автор памятника - А. Н. Бурганов.

Личная жизнь Василия Жуковского:

Долгое время личная жизнь Василия Жуковского не складывалась. Он влюблялся в женщин, но взаимностью они ему не отвечали.

В юности, в 1801 году, он испытывал возвышенные чувства к своей племяннице - Марии Николаевне Вельяминовой (дочери его единокровной сестры от тульского наместника Кречетникова). Их связывала общность происхождения и двусмысленного положения в собственном семействе, они вместе читали и обсуждали Руссо. Но Вельяминову выдали замуж за не любимого ею человека. Тургенев сравнивал отношения Жуковского и Вельяминовой-Свечиной с чувствами Петрарки и Лауры.

Позже он много лет пылал чувством к другой своей племяннице - Марии Протасовой. В нее он влюбился, когда ей было еще 12 лет. Он много раз пытался добиться от нее взаимности, но безуспешно. Наконец, в 1816 году Мария Протасова известила его, что выходит замуж за дерптского врача Мойера. Жуковский тогда писал Тургеневу: «Старое все миновалось, а новое никуда не годится, слышим мы несколько месяцев спустя; душа как будто деревянная. Что из меня будет, не знаю. А часто, часто хотелось бы и совсем не быть. Поэзия молчит. Для нее еще нет у меня души. Прошлая вся истрепалась, а новой я еще не нажил. Мыкаюсь, как кегля».

К 1819 году он увлекся 22-летней фрейлиной императрицы графиней С. А. Самойловой, что проявилось в стихотворении «Платок графини Самойловой» - барочной фантазии по образцам А. Поупа. Отношения выстраивались по той же схеме, что и с Марией Протасовой - осознавая разницу в социальном положении, робкий романтик Жуковский не смеет препятствовать чужому счастью. Объяснение состоялось - но не привело ни к чему.

Женился он в 58 лет.

Жена - Елизавета Евграфовна Рейтерн, дочь художника. Она была на 38 лет младше его.

Весной 1941 года Жуковский императору прошение об отставке и отдал его лично в руки Николая Павловича, находившегося в европейском турне. Там были следующие слова: «Государь, я хочу испытать семейного счастия, хочу кончить свою одинокую, никому не присвоенную жизнь».

В отставку он отправлен не был, но ему предоставили двухмесячный отпуск. У поэта была взята подписка в том, что он обязывается «крестить и воспитывать детей своих в лоне православной церкви».

Венчание Жуковского и Елизаветы Рейтерн прошло дважды. Первая церемония состоялась 21 мая 1841 года в православной церкви при русском посольстве в Штутгарте. Оттуда сразу же перешли в лютеранскую церковь - по вере невесты. С июля чета Жуковских поселилась в окрестностях Дюссельдорфа в двухэтажном особняке с видом на парк. Семейной идиллии не получилось: на пятом месяце беременности Елизаветы Жуковской произошел выкидыш, она едва выжила и очень долго восстанавливалась. Жуковский писал, что открыл для себя новый вид страдания: «Страдания одинокого человека суть страдания эгоизма; страдания семьянина суть страдания любви». Он не пытался обучать жену русскому языку, между собой они общались по-немецки или по-французски. После выкидыша Елизавета Евграфовна долгое время пребывала в депрессии, от которой Жуковский старался избавить ее всеми способами.

30 октября 1842 года родилась дочь Александра. Елизавета Евграфовна после родов не вставала до мая 1843 года.

1 января 1845 года у Жуковских родился сын Павел; его крестным отцом стал великий князь Александр Николаевич.

Елизавета Евграфовна Рейтерн - жена Василия Жуковского

Елизавета Евграфовна Рейтерн жена Василия Жуковского

После смерти мужа Елизавета Евграфовна Рейтерн-Жуковская из лютеранства перешла в православие. Никогда не отличаясь крепким здоровьем, она скончалась в 1856 году.

Дочь - Александра Васильевна - была принята при дворе и сделалась фрейлиной. Известность получил ее роман с великим князем Алексеем Александровичем, она стала матерью его единственного сына.

Сын - Павел Васильевич - стал художником-любителем, был членом-учредителем по устройству Русского музея в Петербурге, участвовал в разработке проекта здания Музея изобразительных искусств в Москве.

Награды Василия Жуковского:

- Именная серебряная медаль выпускнику Московского университетского пансиона (06.1800);
- Орден Святой Анны 2-й ст. (06.11.1812);
- Серебряная медаль «В память Отечественной войны 1812 года»;
- Алмазные знаки к ордену Святой Анны 2-й ст. (06.04.1824);
- Орден Святого Владимира 3-й ст. (12.07.1825);
- Орден Святого Станислава 1-й ст. (30.08.1833);
- Знак отличия беспорочной службы за XX лет (22.08.1835);
- Орден Святой Анны 1-й ст. за воспитание цесаревича - будущего императора Александра II (22.08.1835);
- Орден Святого Владимира 2-й ст. (01.07.1839);
- Знак отличия беспорочной службы за XXV лет (22.08.1839);
- Орден Белого орла (30.08.1849);
- Прусский орден Красного орла 2-й ст. (30.08.1829);
- Шведский орден Полярной звезды 1-й ст. (01.01.1838);
- Датский орден Данеброг 1 ст. (11.07.1838);
- Ганноверский Королевский Гвельфский орден 1-й ст. (11.07.1838);
- Звезда прусского ордена Красного орла 2-й ст. (11.07.1838);
- Австрийский орден Железной короны 1-й ст. (12.03.1839);
- Вюртенбергский орден Фридриха 1-й ст. (21.03.1839);
- Баденский орден Церингенского льва 1-й ст. (24.03.1839);
- Нидерландский орден Нидерландского льва 2-й ст. (03.05.1839);
- Саксонский орден Гражданских заслуг 1-й ст. (01.04.1840);
- Саксен-Веймарский орден Белого сокола (08.04.1840);
- Бриллиантовые знаки к прусскому ордену Красного орла 2-й ст. (01.07.1840);
- Прусский орден «Pour le Mérite für Wissenschaften und Künste» (31.05.1842).

Образ Василия Жуковского в кино:

1927 - Поэт и царь - в роли Василия Жуковского актер Алексей Феона;
1946 - Глинка - в роли Василия Жуковского актер Михаил Державин;
1981 - И с вами снова я - в роли Василия Жуковского актер Александр Калягин;
1986 - Последняя дорога - в роли Василия Жуковского актер Александр Калягин;
2003-2004 - Бедная Настя - в роли Василия Жуковского актер Александр Калягин;

Александр Калягин в роли Василия Жуковского

Александр Калягин в роли Василия Жуковского

2006 - Пушкин. Последняя дуэль - в роли Василия Жуковского актер Владимир Юматов.

последнее обновление информации: 20.07.2020






Главная Контакты 2014-2020 © Штуки-Дрюки Все права защищены. При цитировании и использовании материалов ссылка на Штуки-Дрюки (stuki-druki.com) обязательна. При цитировании и использовании в интернете гиперссылка (hyperlink) на Штуки-Дрюки или stuki-druki.com обязательна.