Штуки-Дрюки stuki-druki.com
Ищущий да обрящет:
*********

Маразмов.нет: "У некоторых масштаб маразма определяет силу оргазма" (Критикан Политиканов)


Маразм крепчает...

Участник Парада Победы 1945-го свое 5-е ранение получил от евромайдановцев

90-летний Павел Наумов когда-то 16-летним ушел на фронт. Кавалер ордена Отечественной войны I степени, 2-х орденов Красной Звезды, 5 (!) медалей «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За взятие Кенигсберга»... Участник Парада Победы 1945-го. Прошел всю войну, был ранен 4 раза, три осколка он носит в себе до сих пор. А свое 5-е ранение он получил от бандеровских подонков с евромайдана.

«Мы думали, что в 45-м война закончилась. А она все время шла. И сейчас идет. Все время война...», - говорит старый ветеран в интервью еженедельнику "2000".

Участник Парада Победы 1945-го свое пятое ранение получил в 2014 году от бандеровских подонков с евромайдана:

Павел Наумов

Это случилось прошлой весной. Киев еще приходил в себя после пережитых политических потрясений, и родившаяся на майдане новая генерация украинцев праздновала победу «над кровавым режимом Януковича». Упоенно и яростно, под грохот низвергаемых памятников вождю мирового пролетариата страна прощалась со своим прошлым, отрекаясь от старого мира с его символами, кумирами и неполиткорректными праздниками...

8 мая Павел Наумов возвращался с традиционного школьного мероприятия, посвященного Дню Победы. Шел пешком — школа находилась недалеко от его дома в одном из спальных районов столицы. Теплый ветерок ворошил седые пряди, позвякивали медали на парадном кителе — «За отвагу», «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За взятие Кенигсберга»... Спускаясь в подземный переход, фронтовик услышал оскорбительный окрик в спину и, оглянувшись, увидел перекошенные ненавистью лица и летящий в голову камень... Очнулся в машине «скорой помощи». Раскалывалась голова, и боль отдавалась в сердце.

— Это были юные бандеровцы, лет двадцати. Они закончили воевать на майдане и пришли расправляться с людьми в советской военной форме. Говорят, их тогда задержали, но сразу же отпустили. Видно, не сочли возможным наказывать «героев»...

Павел Наумов говорит о расправе спокойно и просто, как о ранениях, полученных когда-то на фронте. Курская дуга, битва за Москву, прорыв блокады Ленинграда, освобождение Белоруссии, Прибалтики, Восточной Пруссии - боевой путь полкового радиста 26-й Восточно-Сибирской дивизии Павла Наумова представлен на старом кителе внушительным солдатским иконостасом. Одних только медалей «За отвагу» пять штук! А еще - орден Отечественной войны I степени, два ордена Красной Звезды, три медали «За боевые заслуги», «За оборону Москвы», «За взятие Кенигсберга»... Павел Наумов был четырежды ранен. Три осколка он носит в себе до сих пор. На вопрос, как выжил на той войне, отвечает:

— Мать говорила, что в рубашке родился. А еще награды от пуль защищали. Я их на нательном белье носил. Одна только беда — вши донимали. Они буквально роились в тепле под орденами, приходилось наглых кровососов с планок ножичком счищать.

Павел Наумов в годы ВОВ

— Должно быть, о начале войны Вы одним из первых в селе узнали? Помните этот день?

— Как же его забыть? Мама моя прачкой работала в гостинице «Красный север», а я ей помогал белье разносить. Помню, ранним утром нес на плече этот тяжеленный узел, смотрю, возле почты, где у нас громкоговоритель висел, народ собирается. Лица у всех встревоженные, растерянные. Командировочные из гостиницы выскакивают, люди отовсюду бегут... Я поставил свой узел, на пенек какой-то присел и слышу: «Внимание, внимание... сегодня в 4 часа утра... началась война». Что тут началось! Мать честная! Все разбежались — кто куда. В магазинах все подряд раскупать начали. И сразу же мобилизацию объявили, отправляя на фронт эшелон за эшелоном.

Ну а мы, пацаны, остались. Меня отправили на телефонную станцию монтером — лазить по столбам, тянуть провода и налаживать связь. Работали с утра до ночи, без норм и без выходных. А с фронта известия плохие идут. И я предложил своему дружку закадычному Гришке Широкову: «Хрен нам тут делать! Пошли на фронт». Друг сразу согласился, оставалось убедить военкома.

В военкомате сидел лейтенант, инвалид финской войны. Смерил нас усталым проницательным взглядом: «Ну какие из вас вояки? Вот подождите, скоро будем в военное училище набирать по сокращенной программе подготовки, тогда и вызовем вас». И стали мы с Гришкой ждать вызов в пехотно-пулеметное училище. Вещмешки приготовили — с кружкой, ложкой, сухарями. А мысленно уже на фронте были — Чапаева в детстве насмотрелись и лихими героями-пулеметчиками себя представляли. Еще не зная, что на фронте пулеметчики — это смертники. Не дождавшись вызова, снова пришли в военкомат. Там как раз набор в училище идет — двухлетнюю программу до восьми месяцев сократили. Гришку берут, а мне до восемнадцати двух лет не хватает. Выручил лейтенант: приписал мне в справке два года, и нам выдали временные паспорта — бумажку с фотокарточкой.

В два часа ночи нас разбудил посыльный. На вокзале мы сели в эшелон и отправились под Челябинск, в Златоустовское военное пехотно-пулеметное училище. Приехали туда — мать честная! Мороз за 40, холод и голод собачий!

— Домой не захотелось сбежать?

— Так поздно бежать уже было. Пришлось терпеть. Кормили нас в основном мерзлой картошкой, животы подводило от голода. До голодных обмороков дело дошло. А муштровали по 16 часов в сутки. Двухгодичную программу обучения ужали не до восьми, а до двух месяцев. Стрелять учили из пулемета максим, ППШ и ППД. Противотанковое ружье изучали, пулеметы таскали на лыжах... И вечерние занятия были, и ночные. Помню, что постоянно хотелось есть, спать и согреться. А еще — поскорее вырваться с этой каторги на фронт.

Не успели мы проучиться и двух месяцев. Немцы уже подходили к Москве. На защиту столицы с востока пошли сибирские дивизии. В них служили закаленные в боях бойцы, успевшие повоевать с японцами в Манчжурии. На этих мужиках держалась оборона Москвы. Для пополнения сибирских дивизий нужны были подготовленные солдаты. И командование решило, что нашей подготовки вполне достаточно, училище расформировали и маршевыми ротами отправили курсантов под Москву. Из училища мы вышли старшими сержантами, а на фронт попали рядовыми. В январе 1942-го стояли жестокие морозы. Нам выдали телогрейки, ватные штаны, маскхалаты и лыжи. Зима в тот год была очень снежная, снег крупный и колючий, как песок, автомат часто заедал, и его нужно было постоянно чистить. Я попал в лыжную роту 93-й Восточно-Сибирской стрелковой дивизии.

— Боевое крещение где принимали?

— Под городом Климовск. Нам надо было атаковать немцев и отбить у них шоссейную дорогу. Мы провели небольшую артподготовку, и наша рота по глубокому снегу на лыжах пошла в атаку. Немцы окопались на возвышенности, в районе церкви. И подпустив нас поближе, встретили шквальным пулеметным огнем. Атака захлебнулась. Из восьмидесяти человек в живых осталось четверо. Остальные — убитые, раненные, замерзшие...

Когда мы вернулись в батальон, комбат спросил у каждого, чем в мирное время занимались. Один говорит: — «Был плотником». — «Значит, будешь сапером». Другой: — «Мельником работал». — «Будешь моим ординарцем». А я сказал, что был телефонистом. — «Значит, пойдешь в роту связи». Четвертого уже и не припомню, куда отправили. В общем, не осталось и следа от нашей роты. Так я стал связистом.

— Говорят, что связист — самая опасная профессия на войне.

— Война сама по себе — опасная штука. Никто не знает, где его настигнет судьба. Связь мы тянули во время боя. Атака идет, а ты бежишь с катушкой, разматываешь кабель, чтобы связь командира с огневыми позициями установить. Без связи пушки молчат. Конечно, гибли связисты и от пуль, и от снарядов, и на минах подрывались. Кабель ведь постоянно рвался под снарядами, и его нужно было восстанавливать. Из связистов, начинавших воевать в нашей дивизии в 1941—1942 годах, до победы дожили только несколько человек.

А весной 1942-го меня заметил начальник связи полка и забрал в полковую роту связи, назначив радистом. Ну, наконец-то, думаю, настоящим делом займусь, расстанусь с осточертевшими катушками. Но не тут-то было, радиостанцию мы первое время включали редко, украдкой. Дело в том, что немцы легко пеленговали ее и моментально били прямой наводкой. Бывало, только включишь, а снаряд уже летит, и едва успеваешь спрятаться в блиндаж. Поэтому на фронте бойцы шарахались от радистов. Как увидят бойца с радиостанцией, сразу в крик: «Иди к чертовой матери, из-за тебя нас всех накроют!» Это продолжалось до лета 43-го. После Курской битвы гитлеровцы убрали пеленгаторы.

С тех пор и до конца войны я уже не расставался с радиостанцией.

— Первую свою медаль «За отвагу» когда и за что получили?

— Летом 1943-го, под Карачевом в Брянской области. Там мы вели тяжелейшие бои за железную дорогу. Нам необходимо было перерезать и удержать ее, чтобы фрицы подмогу не получали. А они озверели просто — в атаку по пять раз в день ходили. И однажды бросили на нас танки. Местность там была: с одной стороны лес, с другой — ржаное поле. И вот они по полю пошли в наступление. А у нас оборона совсем жидкая стояла: где сорокапятка, где противотанковое ружье. Идут танки, а наша точка огневая молчит. Комбат подзывает меня: — «Ну-ка, давай, Паша, положи свою станцию, бери автомат и сбегай проверь — что они там, уснули, что ли?»

Я к нашей точке прибежал и вижу — рядом с ПТРом бойцы лежат. Один убитый, второй тяжело раненный. Танк ударил по ним прямой наводкой. Мать честная, что делать?! Раненого я вытащил. А танк уже на меня прет. Хватаю противотанковое ружье, которое до тех пор только в учебнике видел, заряжаю. И после первого же выстрела меня как швырнет в сторону! У ПТР отдача очень сильная. Соображаю, что надо ногами сильнее упереться, стреляю второй раз, третий. Вижу, танк загорелся, оттуда выскочили двое и ко мне бегут. Я за автомат: — «Хэнде хох!» И очередью по ним полоснул. Одного убил, а второй поднял руки, молодой совсем танкист. Я ему: — «Ком!» А сам аж трясусь от нервного перенапряжения. Взял фрица в плен и отвел к командиру.

Медаль «За отвагу» давали за десять убитых немцев или за подбитый танк. Получилось, я вроде как перевыполнил норму.

...

— Павел Маркович, у Вас богатейшая фронтовая биография. Как в той песне, вы пол-Европы по-пластунски пропахали. Где заканчивали войну?

— В Восточной Пруссии. После штурма Кенигсберга нам нужно было взять город Пиллау. Это крупная военно-морская база на Балтике. За нее шли тяжелейшие, изнурительные бои. Немец там сражался отчаянно, как смертельно раненный зверь, и мы тоже несли серьезные потери. Часть немецкой группировки, не желая сдаваться, закрепилась на узкой полоске земли протяженностью четыре километра. Ее называли Коса Смерти. Там в апреле 45-го полегло очень много наших ребят. Фрицы прятались в многочисленных дотах, а мы их оттуда с трудом выковыривали.

Без поддержки артиллерии нам приходилось туго, правда, на материке стояли три «катюши». Но в какой-то момент немец начал нас выдавливать с косы. Я с радистом-напарником в это время на наблюдательном пункте находился. Смотрю, нашу пехоту в одночасье как ветром сдуло. А метрах в пятистах лавина немцев прет. Во попал, думаю. А помирать-то неохота. Схватил микрофон и как заору что есть мочи: — «Ножовка», «ножовка»! Я — «гречиха»! Огонь на меня! Я — «Яков»! Огонь на меня!» «Яков» и «гречиха» — это были позывные нашего полка. А «ножовка» — позывной батареи, которая на материковой части стояла. «Катюши» отреагировали мгновенно — такой огненной лавиной косу накрыли, что мы с радистом едва успели в блиндаж скатиться. А тут и наша пехота подоспела вернуться. За этот случай мне вторую Красную Звезду дали.

— Известие о Победе где Вас застало?

— Под Кенигсбергом. Мы там лагерем на отдыхе стояли. В ночь со 2-го на 3 мая в наш домик на опушке леса ворвался замполит, весь расхристанный, в нижнем белье. И как закричит: «Паша, скорей тащи приемник! Настраивай на Москву!» (У нас в повозке трофейный немецкий приемник был.) Я стал приемник настраивать, а у самого руки дрожат, волнуюсь страшно. Поймал голос Левитана: «Внимание! Внимание! Говорит Москва. Передаем важное правительственное сообщение...» И — тишина, ушла волна. Мать честная! Опять кручу: «...подписан акт о полной капитуляции... война закончилась...» Последних слов я уже не услышал. Их перекрыл рев голосов. И такое вокруг началось! Пальба, стрельба, ликование! Это был салют из всего, что могло стрелять. Палили даже из пушек. А потом командир приказал бочку московской водки со склада выкатить, начали шкварить, жарить и закатили пир... Вечером я спустился к озеру. Лег лицом к небу и чуть не оглох от непривычной тишины. «Вот и все, — думаю, — война закончилась. Что дальше?»

— А дальше был легендарный Парад Победы в Москве. Туда ведь, говорят, тщательнейшим образом бойцов отбирали, в основном Героев Советского Союза. Как Вы попали в число избранных?

— Отбирали особо отличившихся в боях. По наградам, по росту, по состоянию здоровья. Наград у меня хватало: пять «Отваг» к Звезде Героя приравнивались. Роста хватало тоже — 1 метр 79 см. Из нашего полка на парад отобрали четырех человек.

Муштровали нас в Кенигсберге недели три. С утра до вечера — строевая. Семь потов сгоняли. А потом посадили в санитарный поезд и повезли в Москву.

Столица нас встретила оркестром и цветами. С вокзала мы отправились пешком в Чернышевские казармы — огромные, старинные, и опять началась муштра. Занимались в основном ночью, днем отсыпались. Командиром нашего сводного полка 3-го Белорусского фронта был дважды Герой Советского Союза Петр Кошевой. А проверял нашу готовность к параду лично маршал Василевский.

— Были какие-то особые инструкции для участников парада? Чем вам запомнилось это событие?

— Каких-то особых инструкций не было. Главное было, как на фронте, четко и точно выполнить поставленную задачу. Всем выдали специально сшитую для парада форму, подбили каблуки подковками на сапогах, чтобы звонче шагалось. А настроения нам было не занимать. Даже плохая погода его не испортила. С утра 24 июня в Москве моросил дождь, местами переходящий в ливень. Из-за него и воздушную часть парада отменили. Но никто, казалось, не замечал капризов погоды.

А после парада нас пригласили шефы (у каждого сводного полка было закрепленное за ним предприятие). Над нами шефствовал Наркомат тяжелого машиностроения. Какой они нам прием устроили! Столы просто ломились от закусок и деликатесов. Мы даже во сне такого никогда не видели. У наркома машиностроения водителем была девушка Катя. И он ей поручил после банкета показать нам Москву. Меня и еще одного парня из нашего полка усадили в машину с открытым верхом, завалили цветами и подарками и повезли на экскурсию по столице. А на улицах народ победу празднует, город сияет, огни горят, всюду орут: — «Победа!» Я от избытка чувств и принятого в наркомате спиртного из машины вышел и начал цветы и подарки людям раздавать...

А потом мне тридцать дней отпуска дали, и свой день рождения я отмечал дома, на Урале, 12 июля 1945 года. Стукнуло мне тогда 20 лет...


На прощание 90-летний ветеран сказал журналистке: «Мы думали, что в 45-м война закончилась. А она все время шла. И сейчас идет. Все время война...»

© Стресс-служба stuki-druki.com

<<< Маразм крепчает...

тэги: День Победы